Мередит Грей

Больше текилы. Больше любви. Больше чего угодно. Чем больше, тем лучше.

Слово «прости» не всегда может всё изменить, потому что мы используем его как оружие, как оправдание. Но когда мы действительно хотим извиниться, когда наши поступки говорят о том, чего мы сами не смогли сказать. Когда мы всё поняли, «прости» как нельзя кстати. Когда мы всё поняли, «прости» — это покаяние.

Может мы недооцениваем гнев, может он намного опаснее, чем мы думаем? Ведь когда дело касается разрушительного поведения, он попадает в первую семёрку. Чем гнев отличается от остальных шести грехов? На самом деле всё просто. Если поддаёшься зависти или гордости, ранишь только себя одного. Похотью и завистью вы раните только себя и ещё парочку человек. Но гнев, гнев хуже всего. Отец всех грехов. Гнев только подталкивает вас к краю. Когда вы через него переступите, вы захватите с собой кучу других людей.

Есть такая игра, в которую играют дети: они соединяют руки на счет «три», со всей силы сжимают пальцы, ты терпишь сколько можешь или хотя бы дольше, чем соперник. Игра продолжается, пока один не скажет «хватит», сдастся и не попросит пощады. Это не очень веселая игра. В игре на сострадание, когда один ребенок кричит, а другой слушает и боль прекращается. Разве вы бы не хотели, чтоб все было так просто? Это больше не игра, и мы уже не дети, ты можешь кричать «помилуй» или все, что хочешь. Никто тебя не услышит. Это всего лишь ты, кричащий в темноту.

«У меня был ужасный день», — мы повторяем это так часто. Стычка с начальником, расстройство желудка, пробки. Вот что мы описываем как кошмар, хотя на деле никаких ужасов не происходит. Вот мелочи, о которых мы молим — зубная боль, налоговая проверка, кофе, пролитое на одежду. Когда происходит нечто действительно ужасное, мы молим бога, в которого не верим, вернуть нам наши мелкие ужасы и избавить от этого кошмара. Забавно, не правда ли? Потоп на кухне, аллергия, ссора, после которой мы дрожим от ярости... Нам бы полегчало, знай мы, что случится следом? Поняли бы мы тогда, что переживаем лучше моменты нашей жизни?

— Да, но у тебя много душевных терзаний. — Терзаний? — У твоей мамы болезнь Альцгеймера, с отцом ты не общаешься... — ... пьешь много текилы и спишь не с теми парнями. А теперь терзания есть и у Иззи. — И что, я теперь президент сообщества людей с неудавшимися судьбами?

Хирурги вырастают уродами. Пока другие дети играют на улице, мы сидим в своей берлоге, учим таблицу Менделеева, часами смотрим в детский микроскоп, препарируем свою первую лягушку. Никто не хочет быть уродом. Многие осознают что стали уродами, когда уже поздно что-то менять. Но не важно каким уродом ты стал, всегда есть шанс что ты кому-то нужен. Если он, конечно, не устал тебя ждать. Потому что в любви даже уроды не могут ждать вечно.

Мы суеверны, так как достаточно умны, чтобы понять: не все в наших руках.

Тот, кто считает, что после смерти мы отоспимся, пусть поговорит со мной после месяца работы интерном.

Даже сейчас я верю, что в любви главное выбор, главное отложить кинжалы и яд, и самой придумать хороший финал. Но иногда, не смотря на твой выбор и намерения, судьба всё равно побеждает…

Если вы пьете витамины, платите налоги и никогда не пересекаете черту, и вселенная все равно дарит вам любимых людей и потом дает ускользнуть им сквозь пальцы, как вода... И что у вас остается — витамины и больше ничего...

Говорят, что неумение принять потерю — это одна из форм безумия. Наверное, это так, но иногда это единственный способ выжить...

— <...> Будем молиться, что кто-нибудь смертельно ранен и скорая привезет его сюда, потому что мы ближе, чем Mercy West? — Ага. — А с Господом вы это уже утрясли?

— Почему вы съели десять кукольных голов? — Одиннадцать было бы уже чересчур.

Я ведь не просто так сказала, что мне будет лучше одной. Не потому, что я так думала, а потому, что вдруг я полюблю кого-нибудь, и мы расстанемся — и я не смогу это пережить. Быть одной легче, потому, что вдруг ты поймешь, что не можешь без любви, а её больше нет? Вдруг тебе понравится, и ты к ней привыкнешь? Что, если ты построишь свою жизнь вокруг неё, а потом она исчезнет? Вы сможете пережить такую боль? Потеря любви как повреждение органа, как смерть. Разница в том, что смерть — это конец. А это? Это может продолжаться вечно.

Хорошо, что к жизни не прилагается скальпель. Иначе если бы что-то начинало болеть, мы бы просто отрезали и отрезали...

— Милый ребёнок, правда? — Его маленький размер и большие глаза запускают у людей гормональную реакцию. Это подсознательное... Чтобы мы их не съедали.

— Хочешь выпить? — Да, хочу чего-нибудь безалкогольного, потому что я стараюсь забеременеть. А от алкоголя у моего ребенка будет три головы и шестнадцать пальцев. — Может тогда крека курнем?

Время летит. Время не ждёт. Время лечит все раны. Любой из нас хочет больше времени. Время, чтобы встать. Время взрослеть. Время отпустить. Время.

Что можно сделать за один час? Пройтись по магазинам, посидеть в пробке, заменить масло? Если подумать, один час это не так уж и много. 60 минут, 3600 секунд, и все.

Он женат, а я вяжу свитер.

В медицинской школе столько уроков на тему «как спасти жизни», но ни одного «как продолжать жить».

Если ты врач, то тебе не просто завести друзей, потому что, ты всё время видишь, как тонка грань, между жизнью и смертью. Может быть потому что, мы каждый день смотрим в лицо смерти. Мы понимаем, что жизнь, каждая её минута даётся нам взаймы, а люди, которых мы позволяем себе любить рано или поздно дойдут до конца своего пути. Поэтому некоторые врачи вовсе не хотят заводить друзей. А мы, все остальные делаем свою работу, чтобы отодвинуть этот конец. Отодвинуть его, как можно дальше.

Я слышала, мы можем вырасти. Только я ещё не встречала тех, кому это удалось.

Мы все хотим вырасти. Мы так сильно жаждем использовать все возможности жить. Мы хотим побыстрее выбраться из этого гнезда и даже не задумываемся о том, что снаружи холодно, чертовски холодно. Мы взрослеем, меняем окружение. И пока мы наконец сможем стать на ноги, мы останемся одни.