Морин

Что нужно этому миру – так это побольше любви, потной, дружеской и не знающей стыда.

У мужчин голова устроена не так, как у нас, и мы их никогда не поймём. Но и обойтись без них не можем.

Но бояться секса и любви? Что же в них страшного? И ты не бойся, милый. Я буду любить тебя, как умею. А если чего-то не сумею – научи меня, и я попробую.

Растить котят – большая радость, но растить детей – еще лучше, особенно когда они твои, и особенно когда ты из тех женщин, которым нравится рожать их и воспитывать.

Мужики живы гордостью. Убей эту гордость, и они больше не смогут содержать жену и детей.

Есть в золоте что-то, действующее на рассудок человека подобно героину или кокаину.

Отец учил меня, как проверить, честную ли сделку тебе предлагают: поменяй стороны местами и посмотри – по-прежнему ли она честная. Метод зеркального отражения.

– Леди, вы джентльмен. – О, благодарю, сэр, если это не шутка. – Нет. Леди в большинстве своём – не джентльмены: вытворяют такое, отчего мужчина дней на десять выходит из строя, а им хоть бы что. Моя Мо не такая. Она ведёт честную игру и не пользуется привилегиями своего пола.

Он был счастливый человек, и я была с ним счастлива – и в постели, и вне её.

Неужели рай для тех, кто верит в него, так же реален, как Канзас-Сити?

Меня учили, что единственный смертный грех, единственное преступление против самого себя — это принимать что-либо на веру.

Люди женятся не только для того, чтобы им чесали спину, но это тоже хорошая причина – есть такие места, которые очень трудно достать самому.

– А мне нельзя присутствовать? – Можешь не присутствовать – разрешаю.

Если я когда-нибудь и чувствую себя верующей, то лишь когда играют похоронный «отбой».

Самыми длинными годами моей жизни были те, что я провела, поджидая мужчин с войны. В том числе и тех, кто не вернулся.

Это всё равно, на какой войне погибнуть – ведь смерть приходит к каждому только раз.

Я твердо поняла, что, даже если секс и не всё на свете, замуж выйти я всё-таки хочу – и за такого мужчину, с которым хочется лечь спать пораньше.

Выбрав себе жертву, нужно было внушить избраннику, что он хочет именно тебя, и в то же время молчаливо дать ему понять, что это возможно.

Я убедилась, что в отношениях с мужчиной самое трудное – прекратить эти отношения, когда он этого не хочет.

— У разума нет мускулов. — Все-то ты знаешь. Не учи деда овец воровать. У твоего разума их действительно нет, что я и пытаюсь исправить.

— Хорошо сказано, Морин. Ты ещё станешь женой проповедника. — О Господи, отец, да я скорее в шлюхи пойду! — Одно другому не мешает. Continuez, ma chere enfant <продолжай, дитя моё (фр.)> .

Когда мне хорошо и я счастлива, от меня пахнет, как от кошки в марте. Но сегодня мне было плохо. Сначала меня напугал мертвец, потом машины своим вяканьем вывели меня из себя — а это дает совсем другой запах. Кошка, которой неохота, может спокойно пройти через целое сборище котов, и никто её даже не заметит. Как не замечали меня.

Я просто рвусь сбросить с себя одежду, и меня удерживают от этого чисто практические соображения, а отнюдь не моральные или застенчивость. Я хочу отдать тебе своё тело, чтобы ты насладился им, как пожелаешь, а я насладилась твоим — здесь никаких пределов не будет.

Я предпочитаю, чтобы мои дети были счастливы, а не нравственны. Мне хочется, чтобы им было хорошо.

Ходжа Насреддин однажды появился при дворе в роскошном тюрбане и попросил денег на благотворительность. — Пришел просить денег, а сам носишь такой великолепный и, без сомнения, очень дорогой тюрбан, — ответил ему властелин. — Сколько стоит эта необыкновенная вещь? — Пятьсот золотых, — отвечал ему суфийский мудрец. — Это ложь, — прошептал на ухо повелителю его визирь. — Ни один тюрбан не может стоить таких денег. Однако Насреддин стоял на своем: — Я пришел сюда не только просить, но и договариваться. Я заплатил такие деньги за тюрбан, ибо знал, что во всем подлунном мире только наш повелитель сможет купить его за шестьсот золотых. Чтобы полученный доход я мог обратить в пользу неимущих. Польщенный султан выплатил требуемую сумму. А мудрец, выходя из дворца, сказал визирю: — Ты прекрасно знаешь, сколько стоит тюрбан, а вот предел, до которого доводит человека его суетность, известен мне одному