Тося Кислицына

— А ну давай, кто за добавком — налево. — Молодец, вкусно! — Хорош супец, грибной. — Да... А ну-ка, повариха — добавочки. — Вот и хорошо. А начальству без очереди. — В столовой и бане все равны.

— Глупая ты еще... — нежно сказал Илья. — Вот моду взяли: как что не по-ихнему — так дурочкой обзывают. И мама-Вера, и ты... Поищи себе умную! — Да я ж любя... С тобой все время как на экзамене. Ох и трудная ты! — Пойди легкую поищи! — А мне как раз такая, как ты, и нужна. — Тогда терпи! — посоветовала Тося.

— И что он в тебе нашёл? — удивилась Надя, придирчиво рассматривая Тосю. — Как что?! — притворно рассвирепела Тося, пряча за своим громогласием тайную обиду. — Походка у меня красивая и опять же... глаза: один левый, другой правый!

На перекрёстке Илья свернул было влево, а Тося махнула портфелем вправо и сказала: — Так короче. — А так длинней! — отозвался Илья, отобрал у Тоси портфель и махнул им влево. Тося подумала-подумала и, решив, что длинный путь иногда бывает лучше короткого, пошла за Ильей.

Если б я была природой, я бы так сделала. Рождается человек... Никакой. Ни красивый, ни страхолюдный, а совсем-совсем никакой, понимаете? А потом, когда он определится, годам этак к семнадцати, я на месте природы и стала бы выдавать красоту — кто чего заслужил. Всё учла бы: и как работает, и как к подругам относится, жадный или нет, мечты разные — все-все... Получай по заслугам — и живи себе на здоровье! Вот тогда было бы по справедливости, а теперь и на росте норовят сэкономить, и личико тебе подсунут какое-нибудь завалящее, носи его до самой смерти!..

— И зачем только говорят, что у нас все равны? — Равны, но не одинаковы, — ответила Вера. Тося растерянно поморгала, удивляясь по простоте душевной тому, сколько люди навыдумывали сходных и в то же время чем-то отличных друг от друга слов, за которые можно прятаться.

— Одни женихи у вас на уме, — отозвалась уязвленная Вера. — Занялись бы чем посерьёзней. — Эх, мама-Вера! Как тридцать стукнет, обещаю только про международное положение думать. С утра до вечера, без перерыва на обед!

Это ящерица, когда её прищемишь, хвост сбрасывает, а человек… он на всю жизнь один. И совесть у него одна, запасной не полагается.

В романах всегда в конце женятся. Прочитаешь один — и можно больше не читать.

— Видишь то место? Вон, пожарный щит. Это место у нас Камчаткой называется. Сидят там некоторые по вечерам парочками. Посидят, посидят, а потом комнату отдельную требуют, а комнат свободных у нас нет. — А зачем Вы мне это говорите? — Сигнализирую!

— Некоторые даже не подозревают, что можно сделать из одного кубометра леса. Ну, вот ты приехала на лесоразработки, знаешь? — Знаю! Дрова! Шпалы для рейс! — Вот насчёт картошки ты всё хорошо понимаешь! Из одного кубометра леса можно сделать 200 кг бумаги, 170 пар резиновых галош. Или, например, 2 шины для автомобиля или 180 кг шерсти. Вот твои варежки. Думаешь, они из шерсти, да? — Да... — Нет, ёлка. Или вот мой шарф. — Тоже из ёлки? — Нет, сосна. Замёрзли ручонки-то? И вообще... Лес... он всё человечество обогревает. — Ох, и личность ты! Наплёл про лес!

А у меня по щам всегда были пятёрки... Может, я чего забыла положить?

— Разрешите? — А вы всегда с папироской танцуете? И в шапке? Так вот, с такими я не танцую!

— Тось, ну хочешь, испытай меня, если не веришь! — Что ты трактор, чтобы тебя испытывать?

… Нельзя живого человека пополам пилить: от макушки до пупка беру, заверните, а от пупка до пяток сдайте в утильсырье. Я так считаю: все хорошее во мне — мое, ну и все плохое — тоже, куда же оно денется? Так что берите меня всю целиком, какая я есть, сдачи не надо!

— Правильно ты его, Анфиса! Так им и надо! Знаешь, вот мы сегодня по истории проходили, было такое время, когда женщины мужчинами командовали, очень правильное было время! Я вот только его название забыла... — Матриархат, что ли? — Ты тоже знаешь?

— Че это, мне? — Ага. — Кх, тикают! — Ага. [кашель за дверью] — А ты чего расселся? Для тебя Ксан Ксаныч табуретку делал?

Я бы всем, кто заочно учится, ордена давала. Это ж какую силу воли надо иметь! Никто над ней не стоит, а она занимается и занимается.

— С тумбочками у нас хорошо, а вот по части подушек бедствуем. — Что же, мне на тумбочке спать?

Мы таким, как ты, в детдоме «тёмную» делали! Накрывали одеялом и дава-али!

Отойдите от кухни, а то у меня ложки пропадают!

Я вот раньше думала, как это люди целуются? Им же ведь носы должны мешать? А теперь вижу — не мешают носы.

— А это что за мужчина? — А это так, помогает... — Такой детина на кухне околачивается?! — А это не детина... То есть не мужчина... То есть мужчина, только он тут не работает. Это наш вальщик, лучший наш вальщик, Ковригин Илья. А это так у них, шуры-муры... — Какие шуры-муры?! Это у кого ещё шуры-муры?! Никто его не просил помогать, нужен он тут больно, сам навязался!

— И кем же ты сюда работать приехала? — Поваром... — Это что ж теперь будет? — Заколыхалась, ничего смешного.

Так хочется быть красивой! Я б тогда за всех обманутых девчат отомстила бы! Вот иду я красивая по улице, а все встречные ребята так и столбенеют, а которые послабей — так и падают, падают, падают и сами собой в штабеля укладываются! Вот!