Баба Тахер Орьян

Не помню, как я жил. Мне кажется порою, Что были иногда мгновения покоя, Но так велик твой гнет и так невыносим, Что мнится, будто жизнь была сплошной тоскою.

Да буду проклят я, коль посажу тюльпаны! Да буду проклят я, коль их касаться стану! Сто раз я был сражен похожей на тюльпан И сто раз жертвой пал коварства и обмана.

Ищу ответ. Я стал скитальцем – отчего? Я стал давным-давно страдальцем – отчего? Все снадобье для ран и горестей находят, А я не шевельну и пальцем – отчего?

Дохну на синеву – и купол твой сожгу! Все семь небес дотла со всей трухой сожгу! И не раскаюсь, нет! Я требую покоя, А если не вернешь душе покой, сожгу!

Весь мир лежит в пыли, и вьется в ней тропа — Печалей и скорбей послушная раба. В цветах гора Альванд, в ковре из гиацинтов, Но каждый венчик желт, как и моя судьба.

Ох, сердце! Я уже вступаю в вечер поздний. Не мне ли знать, что ты – сосуд вражды и розни? Когда наступит час небесного суда, Припомню я тебе все каверзы и козни.

Нет, я твоей любви, красавица, не верю, Покуда не придешь, не постучишься в двери. Я сеял семена, я взращивал любовь, А с поля я собрал пока одни потери.

Гляжу ли в синеву, где кружится орлан, Где в горизонт плывет верблюжий караван, На море или степь, на горные вершины – Я вижу только твой весь мир затмивший стаи.

Я тот, кто у судьбы в немилости, в опале, Я – странник, что живет мечтою о привале, Сухой колючки куст, что ветрами пустынь Гоним среди песков в неведомые дали.

Сегодня пламень я. Я – огненная птица. Взмахну крылом – и вмиг весь мир испепелится. А если чья-то кисть меня изобразит, Кто взглянет на портрет, тот в уголь превратится.

Изгнанником брожу в пустыне – днем и ночью. Мне зябко, я дрожу и стыну – днем и ночью. Не знаю, что со мной. Не болен я ничем, Но высекает боль морщины – днем и ночью.

Я, соколом кружась, охотился за дичью. Меня охотник сбил, и стал я сам добычей. Когда летишь на лов, гляди по сторонам, Не то тебя собьют под общий хохот птичий.

Я в цветнике не раз вкушал вечерний сон, Расцветшей розой был однажды пробужден. Садовник увидал, что я цленилея розой, И сотнями шипов ее усыпал он.

За что наказан я, о небо? Разве мало Я пролил слез? Уймись! Начнем игру сначала. Ты на игральный стол с заоблачных высот Меня швырнуло вниз и крупно обыграло.

Печаль моей любви меня в пустыни гонит, И жизнь моя, увы, в песках несчастий тонет. А ты твердишь: терпи! Я плачу, но терплю, Хоть знаю, что меня терпение хоронит.

Ты в сердце, о любовь! Так что ж тогда извне? Похитила его. Так что ж стучит во мне? О сердце и любовь, у вас одно обличье, Поэтому постичь труднее вас вдвойне.

Кто страстью воспылал, тот смерти не страшится. Влюбленному ничто оковы и темницы. Он – ненасытный волк. А крика чабана И посоха его какой же волк боится?

Я сильным был, как лев, отважным был, не зная, Что бродит рядом смерть, меня подстерегая. Да, было время, львы бежали от меня, Теперь, как ото льва, от смерти убегаю.

Цветет веками степь и отцветет не скоро. Столетьями в горах цветы ласкают взоры. Одни приходят в мир, других уносит смерть, А степь – все та же степь, и горы – те же горы.

Сажал тюльпаны я, и горестно в груди Рыдало сердце: «Знай, напрасны все труды. Жизнь коротка. Едва раскроются бутоны, Как небеса, увы, уже зовут: приди!»

Я тело приучил к страданью, о творец! Душа скорбит и ждет свиданья, о творец! Томлюсь в огне тоски. Сей бренный мир – чужбина. Отсюда шлю тебе стенанья, о творец!

Всегда ли отличить от пользы можешь вред? В чем сущность бытия, нашел ли ты ответ? Сокрыты от тебя и тайны мирозданья. А можешь ли постичь своих друзей? О нет!

О сердце, ты всегда в крови, крови, крови, Томишься вновь и вновь от вечных мук любви. Опять, опять, опять ты розу увидало И снова мне твердишь: сорви, сорви, сорви!

О, сколько ты сердец ограбил, точно тать, И кровью их багришь, и грабишь их опять! Но сочтено не все, что ты во зло содеял, И что не сочтено, считать – не сосчитать.

Идет, идет. Пришла. Благословенный миг! В аркане черных кос заката алый блик. Они меня влекут, они меня арканят. О сердце, возликуй! Ведь это ночи лик! Мне шепчет, шепчет рок, твердит неумолимо: «Боль сердца твоего, увы, неисцелима. Ты на земле – чужой. На душу спроса нет, И, хоть алмазом будь, пройдет прохожий мимо.