Дженнифер Линч

Ты, с пушкой… берегись. Те, кто умирает, как я, запоминают лицо своего убийцы, и смерти оно тоже становится известно. Тогда смерть начинает охотиться за ним. Забирает твоих друзей или кого-нибудь из родителей. Забирает то, что ты позволил ей взять. Ведь убийство — это все равно, что поздороваться за руку со смертью и сказать ей: «Что мое — то твое».

Секс становится все зловещее и зловещее — это скорее акт мести, чем любви.

С бескорыстной щедростью она все раздавала и раздавала богатства своей души, пока там, на дне корзинки, почти уже не осталось больше никаких плодов.

Что ж, мы такие, как все, наверное. Обещаем, что сохраним свои чувства навечно, между тем как сохраняем их только до тех пор, пока нам самим не надоест.

Я оказываюсь в ловушке собственной души — того ее уголка, который больше всего ненавижу.

Меня интересует вот что: может ли боль — не такая, какая бывает, когда у тебя погибает кошка или умирает тетя, но такая, с какой надо жить постоянно, — стать… твоим другом? Тенью или твоим вторым я. Возможно ли это?

Я не верю никому и лишь изредка — самой себе.

Сейчас я лежу, наполовину онемевшая, наполовину обжигаемая болью. А между тем каждое утро я все же ухитряюсь вставать и уходить из дома — правда, мне приходится напоминать себе, что это действительно мой дом. Напоминать, как будто от этого места не ведет заметный даже невооруженным глазом кровавый след.

Все по-прежнему видят перед собой улыбающуюся Лору Палмер. Девочку с прекрасными отметками, прекрасными локонами и прекрасными маленькими пальчиками, которые хотят иногда, поздно ночью, влезть в зеркало и задушить источник всех моих бед — того фантазера, чье отражение я там вижу!

Я протянула ему руку и поблагодарила за то, что он меня не убил. Это бы мне весь вечер испоганило.

Ты ищешь его глазами, а он уже исчез.

Под закрытыми веками быстро двигаются их глаза. Которые ничего не видят.

И свет уступает место тьме, чтобы вернуться, когда придет его время.

И вот, зная, чего хочет крыса, во сне я откусила свою ступню сама.