Мэри Шелли

И вот я снова посылаю в мир свое уродливое детище. Я питаю к нему нежность, ибо оно родилось в счастливые дни, когда смерть и горе были для меня лишь словами, не находившими отклика в сердце.

Человек выбирает зло, не потому что это зло; он ошибочно принимает его за счастье, которое ищет.

Творчество состоит в способности почувствовать возможности темы и в умении сформулировать вызванные ею мысли.

В моей душе живет нечто непонятное мне самому.

Что может преградить путь отваге и воле человека?

Зачем я не умер? Более несчастный, чем кто-либо из людей, почему я не впал в забытье и не обрел покой? Смерть уносит стольких цветущих детей — единственную надежду любящих родителей; столько невест и юных возлюбленных сегодня находятся в расцвете сил и надежд, а назавтра становятся добычей червей и разлагаются в могиле. Из какого же материала я сделан, что смог выдержать столько ударов, от которых моя пытка непрерывно возобновлялась, точно на колесе.

И все же мужчина остается слеп к тысяче житейских мелочей, требующих внимания женщины.

Бог, в своем милосердии, создал человека прекрасным по своему образу и подобию; я же являюсь изуродованным подобием тебя самого, еще более отвратительным из-за этого сходства. У Сатаны были собратья-демоны; в их глазах он был прекрасен. А я одинок и всем ненавистен.

Увы, Виктор, если ложь может так походить на правду, кто может поверить в счастье?

Я повсюду вижу счастье, и только мне оно не досталось. Я был кроток и добр: несчастья превратили меня в злобного демона. Сделай меня счастливым и я снова буду добродетелен.

Людям свойственно ненавидеть несчастных.

Обещая мне новые привязанности, неужели вы думаете, что они заменят мне мои утраты?

О люди, сколь вы невежественны, а ещё кичитесь своей мудростью!

Не стану описывать чувства тех, у кого беспощадная смерть отнимает любимое существо; пустоту, остающуюся в душе, и отчаяние, написанное на лице. Немало нужно времени, прежде чем рассудок убедит нас, что та, кого мы видели ежедневно и чья жизнь представлялась частью нашей собственной, могла уйти навсегда, – что могло навеки угаснуть сиянье любимых глаз, навеки умолкнуть звуки знакомого, милого голоса. Таковы размышления первых дней; когда же ход времени подтверждает нашу утрату, тут-то и начинается истинное горе. Но у кого из нас жестокая рука не похищала близкого человека? К чему описывать горе, знакомое всем и для всех неизбежное? Наступает наконец время, когда горе перестаёт быть неодолимым, его уже можно обуздывать; и, хотя улыбка кажется нам кощунством, мы уже не гоним её с уст.

Жизнь упряма и цепляется за нас тем сильнее, чем мы больше ее ненавидим.

Я был их игрушкой и их божком, и еще лучше того — их ребенком...

Для исследования причины жизни мы вынуждены сперва обращаться к смерти.

Даже человек средних способностей, упорно занимаясь одним предметом, непременно достигнет в нем глубоких познаний.

Плох тот химик, который не интересуется ничем кроме своего предмета.

Труд гениев, даже ложно направленный, почти всегда в конечном итоге служит на благо человечества.

Он берёг её, как садовник бережет редкостный цветок от каждого дуновения ветра, и окружил всем, что могло приносить радость её нежной душе.

Между моими родителями была значительная разница в возрасте, но это обстоятельство, казалось, еще прочнее скрепляло их нежный союз.

...мы остаемся как бы незавершенными пока некто более мудрый и достойный, чем мы сами, — а именно таким должен быть друг, — не поможет нам бороться с нашими слабостями и пороками.

Мне нужно общество человека, который сочувствовал бы мне и понимал с полуслова.

Друзья детства, даже когда они не пленяют нас исключительными достоинствами, имеют над нашей душой власть, какая редко достаётся друзьям позднейших лет.