Осип Мандельштам

Я по лесенке приставной Лез на всклоченный сеновал, — Я дышал звезд млечных трухой, Колтуном пространства дышал. И подумал: зачем будить Удлиненных звучаний рой, В этой вечной склоке ловить Эолийский чудесный строй? Звезд в ковше медведицы семь. Добрых чувств на земле пять. Набухает, звенит темь И растет и звенит опять. Распряженный огромный воз Поперек вселенной торчит. Сеновала древний хаос Защекочет, запорошит…

И до чего хочу я разыграться, Разговориться, выговорить правду, Послать хандру к туману, к бесу, к ляду, Взять за руку кого-нибудь: — Будь ласков, - Сказать ему, — нам по пути с тобой.

Ещё меня ругают за глаза на языке трамвайных перебранок, в котором нет ни смысла, ни аза: — Такой-сякой! — Ну что ж, я извиняюсь, Но в глубине ничуть не изменяюсь...

Пора вам знать, я тоже современник, Я человек эпохи Москвошвея, — Смотрите, как на мне топорщится пиджак, Как я ступать и говорить умею! Попробуйте меня от века оторвать, — Ручаюсь вам — себе свернете шею!

Звук осторожный и глухой Плода, сорвавшегося с древа, Среди немолчного напева Глубокой тишины лесной...

Я ненавижу свет Однообразных звезд. Здравствуй, мой давний бред, - Башни стрельчатый рост! Кружевом, камень, будь И паутиной стань, Неба пустую грудь Тонкой иглою рань. Будет и мой черед - Чую размах крыла. Так — но куда уйдет Мысли живой стрела? Или свой путь и срок Я, исчерпав, вернусь: Там — я любить не мог, Здесь — я любить боюсь...

Не спрашивай: ты знаешь, Что нежность безотчётна, И как ты называешь Мой трепет — всё равно; И для чего признанье, Когда бесповоротно Мое существованье Тобою решено? Дай руку мне. Что страсти? Танцующие змеи. И таинство их власти - Убийственный магнит! И, змей тревожный танец Остановить не смея, Я созерцаю глянец Девических ланит.

Греки сбондили Елену По волнам, Ну а мне — солёной пеной По губам. По губам меня помажет Пустота, Строгий кукиш мне покажет Нищета. Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли, Всё равно. Ангел Мэри, пей коктейли, Дуй вино! Я скажу тебе с последней Прямотой: Всё лишь бредни, шерри-бренди, Ангел мой.

Из омута злого и вязкого Я вырос, тростинкой шурша, И страстно, и томно, и ласково Запретною жизнью дыша. И никну, никем не замеченный, В холодный и топкий приют, Приветственным шелестом встреченный Короткиx осенниx минут. Я счастлив жестокой обидою, И в жизни поxожей на сон, Я каждому тайно завидую И в каждого тайно влюблен.

Где римский судия судил чужой народ, Стоит базилика, — и, радостный и первый, Как некогда Адам, распластывая нервы, Играет мышцами крестовый легкий свод. Но выдает себя снаружи тайный план: Здесь позаботилась подпружных арок сила, Чтоб масса грузная стены не сокрушила, И свода дерзкого бездействует таран. Стихийный лабиринт, непостижимый лес, Души готической рассудочная пропасть, Египетская мощь и христианства робость, С тростинкой рядом — дуб, и всюду царь — отвес. Но чем внимательней, твердыня Notre Dame, Я изучал твои чудовищные ребра, Тем чаще думал я: из тяжести недоброй И я когда-нибудь прекрасное создам.

Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочёл до середины: Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный, Что над Элладою когда-то поднялся. Как журавлиный клин в чужие рубежи - На головах царей божественная пена - Куда плывёте вы? Когда бы не Елена, Что Троя вам одна, ахейские мужи? И море, и Гомер — всё движется любовью. Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит, И море чёрное, витийствуя, шумит И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

Мастерица виноватых взоров, Маленьких держательница плеч! Усмирен мужской опасный норов, Не звучит утопленница-речь. Ходят рыбы, рдея плавниками, Раздувая жабры: на, возьми! Их, бесшумно охающих ртами, Полухлебом плоти накорми. Мы не рыбы красно-золотые, Наш обычай сестринский таков: В теплом теле ребрышки худые И напрасный влажный блеск зрачков. Маком бровки мечен путь опасный... Что же мне, как янычару, люб Этот крошечный, летуче-красный, Этот жалкий полумесяц губ?.. Не серчай, турчанка дорогая: Я с тобой в глухой мешок зашьюсь, Твои речи тёмные глотая, За тебя кривой воды напьюсь.

В конторе сломанные стулья, На шиллинги и пенсы счёт; Как пчелы, вылетев из улья, Роятся цифры круглый год. А грязных адвокатов жало Работает в табачной мгле - И вот, как старая мочала, Банкрот болтается в петле. На стороне врагов законы: Ему ничем нельзя помочь! И клетчатые панталоны, Рыдая, обнимает дочь...

От вторника и до субботы Одна пустыня пролегла. О, длительные перелеты! Семь тысяч верст — одна стрела. И ласточки когда летели В Египет водяным путем, Четыре дня они висели, Не зачерпнув воды крылом.

Для женщин воск, что для мужчины медь. Нам только в битвах выпадает жребий, А им дано гадая умереть.

Бежит волна-волной, волне хребет ломая, Кидаясь на луну в невольничьей тоске, И янычарская пучина молодая, Неусыпленная столица волновая, Кривеет, мечется и роет ров в песке. А через воздух сумрачно-хлопчатый Неначатой стены мерещатся зубцы, А с пенных лестниц падают солдаты Султанов мнительных — разбрызганы, разъяты - И яд разносят хладные скопцы.

Держу пари, что я ещё не умер, И, как жокей, ручаюсь головой, Что я ещё могу набедокурить На рысистой дорожке беговой.

И может быть, в эту минуту Меня на турецкий язык Японец какой переводит И в самую душу проник.

О свободе небывалой Сладко думать у свечи. — Ты побудь со мной сначала, - Верность плакала в ночи. Нам ли, брошенным в пространстве, Обреченным умереть, О прекрасном постоянстве И о верности жалеть!

Холодок щекочет темя, И нельзя признаться вдруг, - И меня срезает время, Как скосило твой каблук. Жизнь себя перемогает, Понемногу тает звук, Всё чего-то не хватает, Что-то вспомнить недосуг.

Посох мой, моя свобода, Сердцевина бытия - Скоро ль истиной народа Станет истина моя?

Природа — тот же Рим, и, кажется, опять Нам незачем богов напрасно беспокоить: Есть внутренности жертв, чтоб о войне гадать, Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить.

Я не поклонник радости предвзятой, Подчас природа — серое пятно. Мне, в опьяненьи легком, суждено Изведать краски жизни небогатой. Играет ветер тучею косматой, Ложится якорь на морское дно, И бездыханная, как полотно, Душа висит над бездною проклятой.

Промчались дни мои — как бы оленей Косящий бег. Срок счастья был короче, Чем взмах ресницы. Из последней мочи Я в горсть зажал лишь пепел наслаждений.

Свобода — это вам не хрупкая графиня, Жеманница из Сен-Жермен, С черненной бровкою и ротиком в кармине И томной слабостью колен, - Нет, это женщина грудастая, большая, Чей голос груб и власть сильна, Она смугла лицом, и, бедрами качая, Проходит площадью она. Ей нравится народ могучий и крикливый, И барабанный перекат, Пороховой дымок и дальние наплывы, Колоколов густой набат. Ее любовники простонародной масти, И чресла сильные свои Для сильных бережет и не боится власти Рук, не отмытых от крови.