Осип Мандельштам

Дети негры, мальчики-малайцы, Дети турки, персы и китайцы, В теплых шапках маленькие чукчи, Вам хорошо, а все-таки мне лучше! Там у вас кокосы и бананы И сидят на ветках обезьяны. Хорошо, — но все же не годится: Не хочу всегда жить за границей! У меня есть комната и печка. Я леплю из глины человечка, Сплю в кровати на своей подушке, По утрам пью молоко из кружки.

Она — плотоядная чайка, которая в спокойные периоды молчит.

Есть ценностей незыблемая скала Над скучными ошибками веков. Неправильно наложена опала На автора возвышенных стихов.

Воздух пасмурный влажен и гулок; Хорошо и не страшно в лесу. Легкий крест одиноких прогулок Я покорно опять понесу. И опять к равнодушной отчизне Дикой уткой взовьется упрек, - Я участвую в сумрачной жизни И невинен, что я одинок!

Когда удар с ударами встречается И надо мною роковой, Неутомимый маятник качается И хочет быть моей судьбой, Торопится и грубо остановится, И упадет веретено - И невозможно встретиться, условиться, И уклониться не дано.

Только детские книги читать, Только детские думы лелеять, Все большое далеко развеять, Из глубокой печали восстать. Я от жизни смертельно устал, Ничего от нее не приемлю, Но люблю мою бедную землю Оттого, что иной не видал.

Все произведения мировой литературы я делю на разрешённые и написанные без разрешения. Первые — это мразь, вторые — ворованный воздух.

Поэзия — это сознание своей правоты.

В Европе холодно. В Италии темно. Власть отвратительна, как руки брадобрея...

Есть старинная пословица: Коль дерзка бывает женщина И на ветер сердце бросила, Ум от страсти улетучится. Говорит слова бесстыжие, Одурелая и шалая, Все покроет мужним именем. Ни о чем другом не думает. Пусть у мужа совесть, как ночь, черна, Пусть он смело грабит проезжий люд, Лишь бы только он мечом владел И держал ружье в руках, Лишь бы он жену сумел одеть В платье шелковое красное.

Я скажу это начерно — шёпотом, Потому что еще не пора: Достигается потом и опытом Безотчетного неба игра. И под временным небом чистилища Забываем мы часто о том, Что счастливое небохранилище - Раздвижной и пожизненный дом.

Может быть, это точка безумия, Может быть, это совесть твоя - Узел жизни, в котором мы узнаны И развязаны для бытия.

Жизнь упала, как зарница, Как в стакан воды — ресница. Изолгавшись на корню, Никого я не виню.

Культура стала военным лагерем: у нас не еда, а трапеза; не комната, а келья; не одежда, а одеяние. Наконец мы обрели внутреннюю свободу, настоящее внутреннее веселье. Воду в глиняных кувшинах пьем как вино, и солнцу больше нравится в монастырской столовой, чем в ресторане. Яблоки, хлеб, картофель — отныне утоляют не только физический, но и духовный голод. Современник не знает только физического голода, только духовной пищи. Для него и слово — плоть, и простой хлеб — веселье и тайна.

В Петрополе прозрачном мы умрём, Где властвует над нами Прозерпина. Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем, И каждый час нам смертная година. Богиня моря, грозная Aфина, Сними могучий каменный шелом. B Петрополе прозрачном мы умрем,- Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

Ещё далёко асфоде́лей Прозрачно-серая весна. Пока ещё на самом деле Шуршит песок, кипит волна. Но здесь душа моя вступает, Как Персефона, в легкий круг, И в царстве мёртвых не бывает Прелестных загорелых рук.

Из полутемной залы, вдруг, Ты выскользнула в легкой шали - Мы никому не помешали, Мы не будили спящих слуг...

Нежнее нежного Лицо твоё, Белее белого Твоя рука, От мира целого Ты далека, И всё твоё - От неизбежного. От неизбежного Твоя печаль, И пальцы рук Неостывающих, И тихий звук Неунывающих Речей, И даль Твоих очей.

Что если над медной лавкою, Мерцающая всегда Мне в сердце длинной булавкою Опустится вдруг звезда?

Я блуждал в игрушечной чаще И открыл лазоревый грот... Неужели я настоящий И действительно смерть придет?

Здесь отвратительные жабы В густую прыгают траву. Когда б не смерть, то никогда бы Мне не узнать, что я живу. Вам до меня какое дело, Земная жизнь и красота? А та напомнить мне сумела, Кто я и кто моя мечта.

Я вернулся в мой город, знакомый до слез, До прожилок, до детских припухлых желез. Ты вернулся сюда – так глотай же скорей Рыбий жир ленинградских речных фонарей. <...> Я на лестнице черной живу, и в висок Ударяет мне вырванный с мясом звонок, И всю ночь напролет жду гостей дорогих, Шевеля кандалами цепочек дверных.

Мне на плечи кидается век-волкодав, Но не волк я по крови своей, Запихай меня лучше, как шапку, в рукав Жаркой шубы сибирских степей.

Необходимость или разум Повелевает на земле - Но человек чертит алмазом Как на податливом стекле: Оркестр торжественный настройте, Стихии верные рабы, Шумите листья, ветры пойте - Я не хочу моей судьбы.

Не говорите мне о вечности - Я не могу ее вместить. Но как же вечность не простить Моей любви, моей беспечности? Я слышу, как она растет И полуночным валом катится, Но — слишком дорого поплатится, Кто слишком близко подойдет.