Осип Мандельштам

От лёгкой жизни мы сошли с ума: С утра вино, а вечером похмелье. Как удержать напрасное веселье, Румянец твой, о нежная чума? <...> Мы смерти ждем, как сказочного волка, Но я боюсь, что раньше всех умрёт Тот, у кого тревожно-красный рот И на глаза спадающая чёлка.

Озарены луной ночевья Бесшумной мыши полевой; Прозрачными стоят деревья, Овеянные темнотой, - Когда рябина, развивая Листы, которые умрут, Завидует, перебирая Их выхоленный изумруд, - Печальной участи скитальцев И нежной участи детей; И тысячи зеленых пальцев Колеблет множество ветвей.

Мы живем, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, Там припомнят кремлёвского горца. Его толстые пальцы, как черви, жирны, А слова, как пудовые гири, верны, Тараканьи смеются усища, И сияют его голенища.

Я в сердце века — путь неясен, А время удаляет цель: И посоха усталый ясень, И меди нищенскую цвель.

Если грустишь, что тебе задолжал я одиннадцать тысяч, Помни, что двадцать одну мог я тебе задолжать.

Вот что-то громадное по лестнице идет, — это Маяковский.

Сёстры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы. Медуницы и осы тяжёлую розу сосут. Человек умирает. Песок остывает согретый, И вчерашнее солнце на чёрных носилках несут.

Чего ты жалуешься, поэзию уважают только у нас — за неё убивают. Ведь больше нигде за поэзию не убивают...

Твой зрачок в небесной корке, Обращенный вдаль и ниц, Защищают оговорки Слабых, чующих ресниц. Будет он обожествленный Долго жить в родной стране — Омут ока удивленный, — Кинь его вдогонку мне. Он глядит уже охотно В мимолетные века — Светлый, радужный, бесплотный, Умоляющий пока.

Гумилёв — это наша совесть.

И опять к равнодушной отчизне Дикой уткой взовьется упрек, - Я участвую в сумрачной жизни, Где один к одному одинок.

Несозданных миров отмститель будь, художник, - Несуществующим существованье дай; Туманным облаком окутай свой треножник И падающих звезд пойми летучий рай!

Я так же беден, как природа, И так же прост, как небеса, И призрачна моя свобода, Как птиц полночных голоса.

Мне стало страшно жизнь отжить – И с дерева, как лист, отпрянуть, И ничего не полюбить, И безымянным камнем кануть.

Лишив меня морей, разбега и разлета И дав стопе упор насильственной земли, Чего добились вы? Блестящего расчета: Губ шевелящихся отнять вы не могли.

Заблудился я в небе, — что делать? Тот, кому оно близко, ответь! Легче было вам, дантовых девять Атлетических дисков, звенеть. Не разнять меня с жизнью, — ей снится Убивать и сейчас же ласкать, Чтобы в уши, в глаза и в глазницы Флорентийская била тоска. Не кладите же мне, не кладите Остроласковый лавр на виски, Лучше сердце мое разорвите Вы на синего звона куски! И когда я умру, отслуживши, Всех живущих прижизненный друг, Чтоб раздался и глубже и выше Отклик неба — в остывшую грудь!

Да, когда я говорю с кем-нибудь, — я не знаю того, с кем я говорю, и не желаю, не могу желать его знать. Нет лирики без диалога. А единственное, что толкает нас в объятия собеседника, — это желание удивиться своим собственным словам, плениться их новизной и неожиданностью. Логика неумолима. Если я знаю того, с кем я говорю, — я знаю наперёд, как отнесётся он к тому, что я скажу, — что бы я ни оказал, а следовательно, мне не удастся изумиться его изумлением, обрадоваться его радостью, полюбить его любовью. Расстояние разлуки стирает черты милого человека. Только тогда у меня возникает желание сказать ему то важное, что я не мог сказать, когда владел его обликом во всей его реальной полноте. Я позволю себе формулировать это наблюдение так: вкус сообщительности обратно пропорционален нашему реальному знанию о собеседнике и прямо пропорционален стремлению заинтересовать его собой. Не об акустике следует заботиться: она придет сама. Скорее о расстоянии. Скучно перешептываться с соседом. Бесконечно нудно буравить собственную душу. Но обменяться сигналами с Марсом — задача, достойная лирики, уважающей собеседника и сознающей свою беспричинную правоту. Эти два превосходных качества поэзии тесно связаны с «огромного размера дистанцией», какая предполагается между нами и неизвестным другом — собеседником.

Ни о чём не нужно говорить, Ничему не следует учить, И печальна так и хороша Тёмная звериная душа: Ничему не хочет научить, Не умеет вовсе говорить И плывёт дельфином молодым По седым пучинам мировым.

О, крылья бледные химеры, На грубом золоте песка, И паруса трилистник серый, Распятый, как моя тоска!

Что музыка нежных Моих славословий И волны любови В напевах мятежных, Когда мне оттуда Протянуты руки, Откуда и звуки И волны откуда — И сумерки тканей Пронизаны телом В сиянии белом Твоих трепетаний?

Немногие для вечности живут, Но если ты мгновенным озабочен - Твой жребий страшен и твой дом не прочен!

Нет ничего более страшного для человека, чем другой человек, которому нет до него никакого дела.

И странно: мне любо сознанье, Что я не умею дышать; Туманное очарованье И таинство есть — умирать... Я в зыбке качаюсь дремотно, И мудро безмолвствую я: Решается бесповоротно Грядущая вечность моя!