Владимир Маяковский

Арифметика казалась неправдоподобной. Приходится рассчитывать яблоки и груши, раздаваемые мальчикам. Мне ж всегда давали, и я всегда давал без счета. На Кавказе фруктов сколько угодно.

…И разве, Если захочется очень, Улыбку возьму, Пол-улыбки И мельче, С другими кутя, Потрачу в полночи Рублей пятнадцать лирической мелочи.

Все чаще думаю - Не поставить ли лучше Точку пули в своем конце. Сегодня я На всякий случай Даю прощальный концерт.

Лезу — стотысячный случай — на стол. Давно посетителям осточертело. Знают заранее всё, как по нотам: Буду звать (новое дело!), Куда-то идти, спасать кого-то. В извинение пьяной нагрузки Хозяин гостям объясняет: — Русский!

Имя любимое оберегая, тебя в проклятьях моих обхожу.

И любишь стихом, а в прозе немею. Ну вот, не могу сказать, Не умею.

Знаете что, скрипка? Мы ужасно похожи: я вот тоже ору — а доказать ничего не умею!

Флоты — и то стекаются в гавани. Поезд — и то к вокзалу гонит. Ну а меня к тебе и подавно — я же люблю! — тянет и клонит.

Халтура, конечно, всегда беспринципна. Она создает безразличное отношение к теме — избегает трудную.

— Не спорьте с Лилей. Лиля всегда права. — Даже если она скажет, что шкаф стоит на потолке? — Конечно. — Но ведь шкаф стоит на полу! — Это с вашей точки зрения. А что бы сказал ваш сосед снизу?

Отечество славлю, которое есть, но трижды — которое будет.

Я себя смирял, становясь на горло собственной песне.

Поэзия — та же добыча радия. В грамм добыча, в год труды. Изводишь единого слова ради Тысячи тонн словесной руды.

— Мы с товарищем читали ваши стихи и ничего не поняли. — Надо иметь умных товарищей.

— Бессмертие — не ваш удел! — Зайдите через тысячу лет. Там поговорим.

— Маяковский! Ваши стихи не греют, не волнуют, не заражают! — Мои стихи не печка, не море и не чума!

— Маяковский, каким местом вы думаете, что вы поэт революции? — Местом, диаметрально противоположным тому, где зародился этот вопрос.

— Маяковский, вы считаете себя пролетарским поэтом, коллективистом, а всюду пишите: я, я, я... — А как вы думаете, Николай Второй был коллективистом? А он всегда писал: «Мы, Николай Вторый...» И нельзя везде во всем говорить «мы». А если вы, допустим, начнете объясняться в любви к девушке, что же, вы так и скажете: «Мы вас любим»? Она же спросит: «А сколько вас?»

Так что ж?! Любовь заменяете чаем? Любовь заменяете штопкой носков?

Мальчик шел, в закат глаза уставя. Был закат непревзойдимо желт. Даже снег желтел к тверской заставе. Ничего не видя, мальчик шел. Шел, Вдруг Встал. В шелк Рук Сталь. С час закат смотрел, глаза уставя, За мальчишкой легшую кайму. Снег, хрустя, разламывал суставы. Для чего? зачем? кому? Был вором-ветром мальчишка обыскан. Попала ветру мальчишки записка. Стал ветер петровскому парку звонить: Прощайте... Кончаю... Прошу не винить...

Не знаю, плачут ли, нет медведи, Но если плачут, то именно так. То именно так: без сочувственной фальши, Скулят, заливаясь ущельной длиной. <...> Вот так медведи именно могут: Недвижно, задравши морду, как те, Повыть, извыться и лечь в берлогу, Царапая логово в двадцать когтей.

У взрослых дела. В рублях карманы. Любить? Пожалуйста. Рубликов за сто.

Нести не могу — И несу мою ношу. Хочу её бросить — И знаю, Не брошу!

У прочих знаю сердца дом я. Оно в груди — любому известно! На мне ж С ума сошла анатомия. Сплошное сердце — Гудит повсеместно.

Вчера шатаюсь пляжем. Пишу «Облако». Выкрепло сознание близкой революции. Поехал в Мустомяки. М. Горький. Читал ему части «Облака». Расчувствовавшийся Горький обплакал мне весь жилет. Расстроил стихами. Я чуть загордился. Скоро выяснилось, что Горький рыдает на каждом поэтическом жилете. Все же жилет храню. Могу кому-нибудь уступить для провинциального музея.