Владимир Маяковский

От тебя ни одного письма, ты уже теперь не Киса, а гусь лапчатый. Как это тебя так угораздило?

Все женщины меня любят. Все мужчины меня уважают. Все женщины липкие и скучные. Все мужчины прохвосты. Лева, конечно, не мужчина и не женщина.

Люблю ли я тебя? Я люблю, люблю, несмотря ни на что и благодаря всему, любил, люблю и буду любить, будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая. Всё равно люблю.

То, что тебе хоть месяц, хоть день без меня лучше, чем со мной, это удар хороший.

Я счёт не веду неделям. Мы, хранимые в рамах времён, мы любовь на дни не делим, не меняем любимых имён.

Но кому я, к черту, попутчик! Ни души не шагает рядом.

Сегодня у меня очень «хорошее» настроение. Еще позавчера я думал, что жить сквернее нельзя. Вчера я убедился, что может быть еще хуже — значит, позавчера было не так уж плохо.

Ты прочтешь это письмо обязательно и минутку подумаешь обо мне. Я так бесконечно радуюсь твоему существованию, всему твоему, даже безотносительно к себе, что не хочу верить, что я сам тебе совсем не важен.

Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь и в расставании сам виноват.

Губы дала. Как ты груба ими. Прикоснулся и остыл. Будто целую покаянными губами в холодных скалах высеченный монастырь.

Все, чем владеет моя душа, — а её богатства пойдите смерьте ей! — великолепие, что в вечность украсит мой шаг, и самое мое бессмертие, которое, громыхая по всем векам, коленопреклоненных соберет мировое вече, — все это — хотите? — сейчас отдам за одно только слово ласковое, человечье. <...> За человечье слово — не правда ли, дёшево? Пойди, попробуй, — как же, найдёшь его!

Вы думаете, это бредит малярия? Это было. Было в Одессе. «Приду в четыре,» — сказала Мария. Восемь. Девять. Десять.

Деточка, все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь.

Нет людей. Понимаете крик тысячедневных мук? Душа не хочет немая идти, а сказать кому?

Всё меньше любится, всё меньше дерзается, и лоб мой время с разбега крушит. Приходит страшнейшая из амортизаций — амортизация сердца и души.

И пускай перекладиной кисти раскистены — только вальс под нос мурлычешь с креста.

Я одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека.

Погибнет все. Сойдет на нет. И тот, кто жизнью движет, последний луч над тьмой планет из солнц последних выжжет. И только боль моя острей — стою, огнем обвит, на несгорающем костре немыслимой любви.

В небе вон луна такая молодая, что ее без спутников и отпускать рискованно.

Но мне — люди, И те, что обидели — Вы мне дороже и ближе. Видели, Как собака бьющую руку лижет?!

Смерть не умеет извиняться. Если ж с часами плохо, Мала календарная мера. Мы говорим — «эпоха», Мы говорим — «эра». Мы спим ночь. Днем совершаем поступки. Любим свою толочь воду в своей ступке. А если за всех смог Направлять потоки явлений, Мы говорим — «пророк», Мы говорим — «гений».

Упал двенадцатый час, как с плахи голова казненного.

Дразните? «Меньше, чем у нищего копеек, у вас изумрудов безумий». Помните! Погибла Помпея, Когда раздразнили Везувий!

Привяжи меня к кометам, как к хвостам лошадиным, и вымчи, рвя о звездные зубья.

Я был на юге и читал стихотворение в газете. Целиком я его не запомнил, только лишь одну строфу: В стране советской полуденной, Среди степей и ковылей, Семен Михайлович Буденный Скакал на сером кобыле́. Я очень уважаю Семена Михайловича и кобылу его, пусть его на ней скачет, и пусть она невредимым выносит его из боев. Я не удивляюсь, отчего кобыла приведена в мужском роде, так как это тоже после профессора Воронова операция мыслимая, но если по кобыле не по месту ударение сделать, то кобыла занесет, пожалуй, туда, откуда и Семен Михайлович не выберется.