Владимир Маяковский

Айда, Маяковский! Маячь на юг! Сердце рифмами вымучь — вот и любви пришел каюк, дорогой Владим Владимыч.

Бумаги гладь облевывая пером, концом губы — поэт, как блядь рублевая, живёт с словцом любым.

«Лицом к деревне» - заданье дано, - за гусли, поэты-други! Поймите ж — лицо у меня одно — оно лицо, а не флюгер.

Поэты, покайтесь, пока не поздно, во всех отглагольных рифмах.

Если буду совсем тряпка – вытрите мною пыль с вашей лестницы.

Мир теплеет с каждым туром, хоть бельё сушиться вешай, и разводит колоратуру соловей осоловевший. В советских листиках майский бред, влюблённый весенний транс.

В авто, последний франк разменяв. — В котором часу на Марсель? — Париж бежит, провожая меня, во всей невозможной красе. Подступай к глазам, разлуки жижа, сердце мне сантиментальностью расквась! Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли — Москва.

Город зимнее снял. Снега распустили слюнки. Опять пришла весна, глупа и болтлива, как юнкер.

Этот вечер решал — не в любовники выйти ль нам? — темно, никто не увидит нас. Я наклонился действительно, и действительно я, наклонясь, сказал ей, как добрый родитель: «Страсти крут обрыв — будьте добры, отойдите. Отойдите, будьте добры».

Я любил. Не стоит в старом рыться.

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы! Весеньтесь, жизни всех стихий! Я хочу одной отравы — пить и пить стихи.

Да здравствует — снова! — моё сумасшествие!

В моде в каждой так положено, что нельзя без пуговицы, а без головы можно.

Одному из своих неуклюжих бегемотов-стихов я приделал такой райский хвостик: Я хочу быть понят моей страной, а не буду понят — что ж?! По родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь. Несмотря на всю романсовую чувствительность (публика хватается за платки), я эти красивые, подмоченные дождём пёрышки вырвал.

Но за что ни лечь — смерть есть смерть. Страшно — не любить, ужас — не сметь.

Любовь мою, как апостол во время оно, по тысяче тысяч разнесу дорог. Тебе в веках уготована корона, а в короне слова мои — радугой судорог.

Страх орёт из сердца, Мечется по лицу, безнадёжен и скучен.

Если б быть мне косноязычным, как Дант или Петрарка! Душу к одной зажечь! Стихами велеть истлеть ей! И слова и любовь моя — триумфальная арка: пышно, бесследно пройдут сквозь неё любовницы всех столетий.

Уходите, мысли, восвояси, Обнимись, души и моря глубь. Тот, кто постоянно ясен — тот, по-моему, просто глуп.

Мир опять цветами оброс, у мира весенний вид. И вновь встает нерешенный вопрос — о женщинах и о любви.

Во имя чего сапог землю растаптывает скрипящ и груб? Кто над небом боев - свобода? бог? Рубль! Когда же встанешь во весь свой рост ты, отдающий жизнь свою им? Когда же в лицо им бросишь вопрос: за что воюем?

...приступы острой «влюбленности», — так называлась древняя болезнь, когда человечья половая энергия, разумно распределяемая на всю жизнь, вдруг скоротечно конденсируется в неделю в одном воспалительном процессе, ведя к безрассудным и невероятным поступкам.