Владимир Маяковский

Обшаркан мильоном ног. Исшелестен тыщей шин. Я борозжу Париж – до жути одинок, до жути ни лица, до жути ни души.

Нельзя человека закупорить в ящик, жилище проветривай лучше и чаще.

Мойте окна, запомните это, окна — источник жизни и света.

Бросают девушки думать об нас: нужны им такие очень! Они оборачивают пудреный нос на тех, кто лучше обносочен. Найти растет старание мужей поиностраннее.

Убирайте комнату, чтоб она блестела. В чистой комнате — чистое тело.

Затхлым воздухом — жизнь режем. Товарищи, отдыхайте на воздухе свежем.

Меня сейчас узнать не могли бы: жилистая громадина стонет, корчится. Что может хотеться этакой глыбе? А глыбе многое хочется!

Мы живём, зажатые железной клятвой. За неё — на крест, и пулею чешите: это — чтобы в мире без Россий, без Латвий, жить единым человечьим общежитьем.

Брошки — блещут… на тебе! — с платья с полуголого. Эх, к такому платью бы да ещё бы… голову.

В раздетом бесстыдстве, в боящейся дрожи ли, но дай твоих губ неисцветшую прелесть: я с сердцем ни разу до мая не дожили, а в прожитой жизни лишь сотый апрель есть.

Уже сумасшествие. Ничего не будет. Ночь придёт, перекусит и съест.

Сцепилась злость человечьих свор, падает на мир за ударом удар только для того, чтоб бесплатно Босфор проходили чьи-то суда. Скоро у мира не останется неполоманного ребра.

Немолод очень лад баллад, Но если слова болят И слова говорят про то, что болят, Молодеет и лад баллад.

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста Где-то недокушанных, недоеденных щей...

Люди — лодки. Хотя и на суше. Проживёшь своё пока, много всяких грязных ракушек налипает нам на бока. А потом, пробивши бурю разозленную, сядешь, чтобы солнца близ, и счищаешь водорослей бороду зеленую и медуз малиновую слизь.

Мягко с лапы на лапу ступая, Грузная, как автобус, Тащит ночь к берегам Дуная Свою лунную грусть.

Моих желаний разнузданной орде не хватит золота всех Калифорний.

Я знаю, надо и двести и триста вам — возьмут, всё равно, не те, так эти.

Не человек, а двуногое бессилие.

Людям страшно — у меня изо рта шевелит ногами непрожеванный крик.

Вошёл к парикмахеру, сказал — спокойный: «Будьте добры́, причешите мне уши». Гладкий парикмахер сразу стал хвойный.

Вот вы, женщина, на вас белила густо, вы смотрите устрицей из раковин вещей.

Чтоб не было даже дрожи! В конце концов — всему конец. Дрожи конец тоже.

Любовь! Только в моём воспалённом мозгу была ты! Глупой комедии остановите ход! Смотрите - срываю игрушки-латы я, величайший Дон-Кихот!

То лезут к любой, была бы с ногами. Пять баб переменит в течении суток. У нас, мол, свобода, а не моногамия. Долой мещанство и предрассудок! С цветка на цветок молодым стрекозлом порхает, летает и мечется. Одно ему в мире кажется злом — это алиментщица. Он рад умереть, экономя треть, три года судиться рад: и я, мол, не я, и она не моя, и я вообще кастрат.