Солярис

Знаешь, по-моему, мы потеряли чувство космического, древним оно было доступнее. Они бы никогда не спросили: «За что?», «Зачем?».

— Напрасно мы ссоримся. Мы теряем достоинство и человеческий облик. — Нет. Вы — люди. Каждый по-своему. Поэтому вы и ссоритесь.

Нет, Гибарян не испугался. Бывают вещи пострашнее. Он умер от безвыходности. Он думал, что всё это происходит только с ним.

Человек создан природой, чтобы познавать её. Бесконечно двигаясь к истине, человек обречён на познание.

— Вы что же, хотите уничтожить то, что мы сейчас не в состоянии понять? Простите, но я не сторонник познания любой ценой. Познание только тогда истинно, когда оно опирается на нравственность. — Нравственной или безнравственной науку делает человек.

Ты слишком жесток, вот что я тебе должен сказать. Таких, как ты, опасно пускать в космос – там все чересчур хрупко, да-да, вот именно, хрупко! Земля уж кое-как… приспособилась к таким, как ты, хотя это ей и стоило черти каких жертв.

Когда прощаются специально, потом всегда бывает противно.

Меня интересует истина, а Вы хотите сделать из меня предвзятого сторонника. Я не имею права выносить решения, руководствуясь душевными порывами; я не поэт.

Знаешь, проявляя жалость, мы опустошаемся... Может это и верно. Страдание придает всей жизни мрачный и подозрительный вид.

Наука? Чепуха! В этой ситуации все одинаково беспомощны. Должен вам сказать, что мы вовсе не хотим завоевывать Космос. Мы хотим расширить Землю до его границ. Мы не знаем, что делать с иными мирами. Нам не нужно других миров, нам нужно зеркало. Мы бьемся над контактом и никогда не найдем его. Мы в глупом положении человека, рвущегося к цели, которой он боится, которая ему не нужна. Человеку нужен человек!

Ты помнишь Толстого? Его мучения по поводу невозможности любить человечество вообще. Сколько времени прошло с тех пор? Я как-то не могу сообразить, помоги мне. Ну вот я тебя люблю. Но любовь — это чувство, которое можно переживать, но объяснить нельзя. Объяснить можно понятие, а любишь то, что можно потерять: себя, женщину, Родину. До сего дня человечество, Земля, были попросту недоступны для любви. Ты понимаешь, о чём я, Снаут? Нас ведь так мало, всего несколько миллиардов, горстка. А может быть мы вообще здесь для того, чтобы впервые ощутить людей как повод для любви?

— После того, как ты прожил здесь столько лет, ясно ли ты ощущаешь свою связь с жизнью там?... — А ты любитель крайних вопросов. Боюсь, что скоро ты спросишь меня о смысле жизни. — Подожди, не иронизируй. — Это банальный вопрос. Когда человек счастлив, смысл жизни и прочие вечные темы его редко интересуют. Ими следует задаваться в конце жизни. — А когда наступит этот конец — мы же не знаем, вот и торопимся. — А ты не торопись: самые счастливые люди — те, кто никогда не интересовался этими проклятыми вопросами. — Вопрос — это всегда желание познать, а для сохранения простых человеческих истин нужны тайны: тайна счастья, смерти, любви. — Может быть, ты и прав, но попробуй — не думай обо всём этом. — А думать об этом — всё равно что знать день своей смерти. Незнание этого дня практически делает нас бессмертными.

Гибарян умер не от страха... Он умер от стыда. Стыд – вот чувство, которое спасёт человечество.