Борис Акунин

В мире столько вещей более важных, чем уязвлённое самолюбие, ревность или несчастная любовь! Например, стремление к правде и справедливости. Нравственная чистота. Самопожертвование во имя справедливости.

Таковы уж русские люди — всегда простят пьянице и ум, и талант, и даже удачливость.

В России преступный мир традиционно окружен ореолом романтики и даже почтения.

Всему объективному грош цена, значение имеет только то, что субъективно.

Слушайте, нельзя же всё сразу. Вчера ещё по деревьям лазили и друг друга кушали, а сегодня уже улицу на красный свет не перейди.

Худшее из преступлений — вероломство. Нет ничего отвратительней, чем сломать веру — в Бога ли, в того ли, кого считал другом и любил, кому доверял.

Игра «футбол», о которой Фандорин столько слышал от знакомых британцев, оказалась ужасной дрянью. <...> На самом деле беглого московского чиновника расстроило не состязание, а чувство абсолютного, глухого одиночества, охватившее его среди этого многолюдного скопища.

Любовь — это ощущение, что ты можешь получить от другого человека нечто для тебя жизненно необходимое. То, чего никто другой тебе дать не сможет. Нередко это ощущение обманчиво...

Очень по-русски... заготовить впрок больше необходимого, а потом бросить — пускай гниёт.

Худшее из злодеяний — не воровство и даже не убийство, а предательство. Никогда не предавай человека, который тебе доверился. Обманывать можно лишь тех, кто тебе не верит; изменять позволительно лишь тем, кто на тебя не надеется.

... Взаимная потребность — крепчайший из всех строительных растворов, на которых только может быть возведено здание любви и дружбы.

... На свете так много страшного, что приходится выбирать — чего ты боишься больше, а чего меньше.

Завидовать никому нельзя, гиблое это дело. Завидует тот, кто не своей жизнью живёт.

Правильность выбора сознаёшь не мозгом, а сердцем. Разум может ошибиться, сердце же — никогда.

Нельзя путать честь с глупым гонором.

Если жить коварством и подлостью, не держаться за честь, за гордость, стелиться перед сильными и не жалеть слабых, то можно было отлично устроиться и в России.

... Когда предписания закона непомерно суровы, человек исполнять их не станет — найдёт обходной путь. На всякую силу отыщется хитрость. Просочится вода через камень, а трава прорастёт через кирпич.

Велика ли заслуга быть порядочным, если тебе с детства гарантированы гамбургер, крыша над головой и защита прав личности? Быть цивилизованным человеком в России куда как трудней — это уж цивилизованность настоящая, честно заработанная, а не доставшаяся по наследству...

Самое тупое и бессмысленное — причитать: ну почему я, почему это случилось именно со мной?... То есть, разумеется, у всего, что происходит, если покопаться, обнаружится своё объяснение.

Приехать сюда можно, уехать — ни за что и никогда. Вы навсегда останетесь в России, вас закопают в тощую русскую землю, и из вашего праха вырастет главное русское растение — лопух.

За глупость и легковерие надо платить.

От нервного возбуждения тянуло на что-нибудь особенно крамольное: хот-дог или даже гамбургер.

По-настоящему свободен лишь тот, кто абсолютно ничем не владеет.

Я не знаю, Фандорин, как воспринимаете жизнь вы, а для меня она – вечная схватка Порядка и Хаоса. Порядок норовит разложить всё по полочкам, прибить гвоздиками, обезопасить и выхолостить. Хаос разрушает всю эту аккуратную симметрию, переворачивает общество вверх дном, не признает никаких законов и правил. В этой извечной борьбе я на стороне Хаоса, потому что Хаос – это и есть Жизнь, а Порядок – это Смерть. Я отлично знаю, что, как все живущие, обречен: рано или поздно Порядок возьмет надо мной верх, я перестану барахтаться, превращусь в кусок неподвижной материи. Но пока я жив, я хочу жить во всю силу, чтоб вокруг меня дрожала земля и рушилась симметрия.

Вообще у меня складывается впечатление, что «восторги сладострастья», о которых с многозначительной туманностью поминают русские авторы, и les plaisirs de la chair, которые с куда большей детальностью описывает современная французская литература, — еще одна выдумка, изобретенная человечеством, чтобы романтизировать тягостную обязанность продолжения рода. Это вроде коньяку... С физиологической любовью, кажется, дело обстоит точно так же. Уверена, что для папеньки приятен был не сам коньяк, а ритуал: воскресный день, парадный обед, поблескивание хрустального графина, предвкушение неспешного вечернего досуга. То же с актом любви: всё предшествующее ему настолько пленительно, что можно извинить бессмысленность и постыдность самого действия, благо длится оно недолго.