Борис Леонидович Пастернак

А как необозримо отрочество, каждому известно... Эти годы составляют в нашей жизни часть, превосходящую целое.

А что такое история? Это установление вековых работ по последовательной разгадке смерти и ее будущему преодолению.

На протяженье многих зим Я помню дни солнцеворота, И каждый был неповторим И повторялся вновь без счета. И целая их череда Составилась мало-помалу - Тех дней единственных, когда Нам кажется, что время стало. Я помню их наперечет: Зима подходит к середине, Дороги мокнут, с крыш течет И солнце греется на льдине. И любящие, как во сне, Друг к другу тянутся поспешней, И на деревьях в вышине Потеют от тепла скворешни. И полусонным стрелкам лень Ворочаться на циферблате, И дольше века длится день, И не кончается объятье.

И русская судьба безбрежней, Чем может грезиться во сне, И вечно остается прежней При небывалой новизне.

Я чувствую за них за всех, Как будто побывал в их шкуре...

Ослепляя блеском, Вечерело в семь. С улиц к занавескам Подступала темь. Люди — манекены, Только страсть с тоской Водит по Вселенной Шарящей рукой. Сердце под ладонью Дрожью выдает Бегство и погоню, Трепет и полёт. Чувству на свободе Вольно налегке, Точно рвёт поводья Лошадь в мундштуке.

Жизнь на расстоянии — платонизм. Платонизм — философия. Вот почему, когда у меня часто бьется сердце по тебе, я философствую.

Душу свою я сделала своим домом (maison son lande), но никогда дом — душой. Я в жизни своей отсутствую, меня нет дома. Душа в доме, — душа-дома, для меня немыслимость, именно не мыслю.

Ты мне, Борис, нужен как пропасть, как прорва, чтобы было куда бросить и не слышать дна. <...> Чтобы было куда любить. Я не могу (ТАК) любить не поэта.

При Вашей исключительной подлинности, — мне с Вами переписываться не легче, чем с самим собой.

Я с человеком в себе, как с псом: надоел — на цепь.

Я хотела дать любовь в пустоте: всё в ничто. Чувствую, что любовь не получилась, п.ч. есть вещи больше. Они — получились. Кроме того, у меня к тебе (с тобой) странная робость, скудость. Не затрагиваю. Точнее: не дотрагиваюсь. Ты ТО, что я люблю, не ТОТ, кого люблю.

Я все-таки женщина и трагически хорошо воспитана.

Когда мне дорог человек, мне дорога вся его жизнь, самый нищенский быт — драгоценен!

Я не боюсь больших слов, потому что у меня большие чувства.

Ты мне насквозь родной, такой же страшно, жутко родной, как я сама, без всякого уюта, как горы. (Это не объяснение в любви, а объяснение в судьбе).

Мы брать преград не обещали, Мы будем гибнуть откровенно.

Еще пышней и бесшабашней Шумите, осыпайтесь, листья, И чашу горечи вчерашней Сегодняшней тоской превысьте.

... и тогда Лара подумала, с какой старательностью пьяные всегда любят изображать пьяных, и с тем более бездарной и любительской подчеркнутостью, чем они пьянее.

...искусство всегда, не переставая, занято двумя вещами. Оно неотступно размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь.

Но как ни велика была его тяга к искусству и истории, Юра не затруднялся выбором поприща. Он считал, что искусство не годится в призвание в том же самом смысле, как не может быть профессией прирожденная веселость или склонность к меланхолии. Он интересовался физикой, естествознанием и находил, что в практической жизни надо заниматься чем-нибудь общеполезным. Вот он и пошел по медицине.

Завидна участь растоптанных. Им есть, что рассказать о себе.

Старый мастер, дожил до седых волос, а не нажил ума.

Лара хорошо училась не из отвлеченной тяги к знаниям, а потому что для освобождения от платы за учение надо было быть хорошей ученицей, а для этого требовалось хорошо учиться.

Голоса гостей приближались. Отступление было отрезано.