Дженни Даунхэм

Я снимаю с вешалки пальто и слоняюсь по кухне, слушая листья, тени, еле слышное кружение пыли.

Потом ложусь и смотрю в небо. Оно странного цвета — угольно-красного, словно день истекает кровью.

Материя состоит из частиц. Чем тверже, крепче, прочнее тело, тем меньше расстояние между частицами. Люди крепки, но внутри у них жидкость. Мне кажется, что если стоять очень близко к огню, то частицы, составляющие тело, изменятся.

Люди ничто по сравнению с Солнечной системой.

Ничего не имеет значения, поэтому так легко нарушить любой запрет.

Живи быстро, умри молодым, оставь симпатичный трупик!

Почему мне кажется, что я старше своей матери?

Ты всегда так реагируешь, будто я всё время веду себя неправильно. Как будто я неправильно умираю.

Допустим, я умру. И ничего больше не будет. Остальные будут жить, как жили, в своём собственном мире — обниматься, гулять. А я останусь в этой пустоте и буду беззвучно стучаться в разделяющее нас стекло.

Самолёты врезаются в дома. Трупы летят по воздуху. Взрываются автобусы и поезда метро. Сквозь плиты тротуара просачивается радиация. Солнце превращается в крошечную чёрную точку. Человечество вымирает, тараканы правят миром. Может случиться всё, что угодно.

Я дрожу. Медсестра приносит одеяло и укутывает меня до подбородка. Я вздрагиваю. — Кто-то думает о тебе, — замечает мама. — Поэтому ты и вздрагиваешь. А я всегда считала, что это значит, будто кто-то в другой жизни стоит на твоей могиле.

— Видишь ли, — начинает мама, — ты не можешь всё время делать то, что тебе захочется. Нужно думать и о других. О тех, кто тебя любит. — О ком? — О тех, кто тебя любит.

Я выдыхаю дым. Вдыхая, я каждый раз слышу, как свистят мои лёгкие. Быть может, у меня туберкулёз. Надеюсь, что это так. У всех знаменитых поэтов был туберкулёз; это признак глубоких чувств. Рак — это так унизительно.

Мысль оглушает, охватывает всё тело от кончиков пальцев ног, пронзает меня, затмевает все прочие мысли, и я не могу больше думать ни о чём другом. Она переполняет меня, словно беззвучный крик. Я так долго была больна — опухшая, слабая, с покрытой пятнами кожей, слоящимися ногтями, выпадающими волосы и выворачивающей до костей тошнотой. Это несправедливо. Я не хочу умирать вот так, толком не пожив. Я понимаю это с ослепительной ясностью. В сердце даже шевелится надежда-бред. Пока я не умерла, я хочу жить. Всё остальное не имеет смысла.

— Я тебя люблю. Словно три капли крови падают в снег.

Всю неделю валяется с простудой. Разумеется, он утверждает, что это грипп. Ты же знаешь мужчин.

— Знаешь, что такое снеговик в пустыне? <...> — Лужа.

Стоило ему уйти, как я начала по нему скучать.

...если думать о том, как дышишь, начинаешь задыхаться.

Никогда не влюбляйся — это смертельно.

За четыре долгих года забываешь имена.

— Может, тебе стоит поверить в Бога. — С чего это? — Как и всем нам. Всему человечеству. — Едва ли. Похоже, Бог умер.

— Что будет, если ты не сможешь справиться с гневом? Во что же ты тогда превратишься?

...он уходит в себя, словно растворяется в пустоте.

Я люблю тебя. Я тебя люблю. Я мысленно посылаю эти слова из своих пальцев в его, вверх по руке прямо в сердце. Услышь меня. Я тебя люблю. Прости, что я тебя покидаю.