Джером Дэвид Сэлинджер

Вы лучше тоже никому ничего не рассказывайте. А то расскажете про всех — и вам без них станет скучно.

Я сам себе придумываю правила поведения и тут же их нарушаю.

Откуда человеку заранее знать, что он будет делать? Ничего нельзя знать заранее!

Людей всегда разбирает желание спорить, когда у тебя нет никакого настроения.

Когда ты чем-нибудь очень расстроен, глотать очень трудно.

Но вовсе и не нужно быть особенно противным, чтоб нагнать на человека тоску, — хороший человек тоже может вконец испортить настроение.

Забавная штука: достаточно наплести человеку что-нибудь непонятное, и он сделает так, как ты хочешь.

Если девушка приходит на свидание красивая — кто будет расстраиваться, что она опоздала? Никто!

Беда с этими умниками. Никогда не могут серьезно поговорить с человеком, если у них нет настроения.

Чертовы деньги. Вечно из-за них расстраиваешься.

В том-то и беда: когда тебе скверно, ты даже думать не можешь.

И вовсе не надо ухаживать за девушкой, для того чтобы с ней подружиться.

— Видите, я держу руку у вас на спине. Так вот, если забываешь, что у тебя под рукой и где у твоей дамы ноги, руки и все вообще, значит, она здорово танцует!

Есть люди, которых нельзя обманывать, хоть они того и стоят.

А сами девчонки тоже хороши — только мешают, когда стараешься не позволять себе никаких глупостей, чтобы не испортить что-то по-настоящему хорошее.

У нее была удивительно милая улыбка. Очень милая. Люди ведь вообще не улыбаются или улыбаются как-то противно.

Чем дороже школа, тем в ней больше ворюг.

Лучше бы некоторые вещи не менялись. Хорошо, если б их можно было поставить в застекленную витрину и не трогать.

Пропасть, в которую ты летишь, — ужасная пропасть, опасная. Тот, кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца. Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти.

Глупо внушать новые мысли человеку, когда ему скоро стукнет сто лет.

Всё дело в том, что трудно жить в одной комнате с человеком, если твои чемоданы настолько лучше, чем его, если у тебя по-настоящему отличные чемоданы, а у него нет.

Я… машин не люблю. Понимаешь, мне неинтересно. Лучше бы я себе завёл лошадь, чёрт побери. В лошадях хоть есть что-то человеческое. С лошадью хоть поговорить можно…

— А с кем у Стрэдлейтера свидание? — спросил он. Он всегда выспрашивает, с кем Стрэдлейтер водится, хотя он его ненавидит. — Не знаю. А тебе что? — Просто так. Не терплю эту сволочь. Вот уж не терплю! — А он тебя обожает! Сказал, что ты настоящий принц! — говорю. Я часто говорю кому-нибудь, что он — настоящий принц. Вообще я часто валяю дурака, мне тогда не так скучно.

Я сел в кресло, а он стал стричь свои паршивые ногти. — Может, ты их будешь стричь над столом? — говорю. — Стриги над столом, я не желаю ходить босиком по твоим гнусным ногтям. Но он все равно бросал их прямо на пол. Отвратительная привычка. Честное слово, противно.

Я не глядя понял, что это Роберт Экли — он жил в соседней комнате. В нашем крыле на каждые две комнаты была общая душевая, и этот Экли врывался ко мне раз восемьдесят на дню. Кроме того он один из всего общежития не пошел на футбол. Он вообще никуда не ходил. Странный был тип. Он был старшеклассник и проучился в Пэнси уже четыре года, но все его называли только по фамилии — Экли. Даже его сосед по комнате, Херб Гейл, никогда не называл его «Боб» или хоть бы «Эк». Наверное, и жена будет звать его «Экли», если только он когда-нибудь женится.