Илья Ильф

Время, — сказал он, — которое мы имеем, — это деньги, которых мы не имеем.

Вам, предводитель, пора уже лечиться электричеством.

Вы довольно пошлый человек,— возражал Бендер,— вы любите деньги больше, чем надо.

— Что такое, — сказал вдруг Балаганов, переставая работать, — три часа уже пилю, а оно всё ещё не золотое? Паниковский не ответил. Он уже всё понял и последние полчаса водил ножовкой только для виду. — Ну-с, попилим ещё! — бодро сказал рыжеволосый Шура. — Конечно, надо пилить! — заметил Паниковский, стараясь оттянуть страшный час расплаты. Он закрыл лицо ладонью и сквозь растопыренные пальцы смотрел на мерно двигавшуюся широкую спину Балаганова. — Ничего не понимаю! — сказал Шура, допилив до конца и разнимая гирю на две яблочные половины. — Это не золото. — Пилите, пилите, — пролепетал Паниковский.

Чего вы орете, как белый медведь в тёплую погоду?

Финансовая пропасть — самая глубокая из всех пропастей, в нее можно падать всю жизнь.

Кстати, о детстве, в детстве таких, как вы, я убивал на месте. Из рогатки.

— Если хотите, вы можете уйти. — Тогда я, пожалуй, пойду. — Но, помните, у нас длинные руки! — Тогда я, пожалуй, останусь…

Вы меня озлобляете. Я человек, измученный нарзаном.

— Ваше политическое кредо? — Всегда!

Страна непуганых идиотов. Пора пугнуть.

Почему, когда редактор хвалит, то никого кругом нет, а когда мямлит, что плоховато, что надо доработать, то кругом толпа, и даже любимая стоит ту же.

Если читатель не знает писателя, то виноват в этом писатель, а не читатель.

Есть люди, которые не умеют страдать, как-то не выходит. А если уж и страдают, то стараются проделать это как можно быстрее и незаметнее для окружающих.

А нам грубиянов не надо. Мы сами грубияны.

Все талантливые пишут разно, все бездарные — одинаково.

Жизнь! — сказал Остап. — Жертва! Что вы знаете о жизни и о жертвах? Вы думаете, что, если вас выселили из особняка, вы знаете, что такое жизнь? И если у вас реквизировали поддельную китайскую вазу, то вы знаете, что такое жертва? Жизнь, господа присяжные заседатели, — это сложная штука, но, господа присяжные заседатели, эта сложная штука открывается просто, как ящик. Надо только уметь его открыть. Кто не умеет, тот пропадает.

Киса, давайте и мы увековечимся. Забьем Мике баки. У меня, кстати, и мел есть! Ей-богу, полезу сейчас и напишу: «Киса и Ося здесь были».

Интересный вы человек! Все у вас в порядке. Удивительно, с таким счастьем — и на свободе!

Остапа несло.

— Ну что, дядя, невесты в вашем городе есть? — Кому и кобыла невеста. — Больше вопросов не имею.

Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка.

Напился так, что уже мог творить различные мелкие чудеса.

Эх, Киса, — сказал Остап, — мы чужие на этом празднике жизни.

В поезде читают, потому что скучно, в трамвае — потому что интересно.