Колыбель для кошки

…беда в том, что весь мир, — запинаясь продолжала она, — что все люди живут суевериями, а не наукой. Он сказал, что если бы все больше изучали науки, то не было бы тех бедствий, какие на нас свалились.

Более защищенного от обид человека свет не видал. Люди никак не могли его задеть, потому что людьми он не интересовался.

«Приязнь и неприязнь тут никакого значения не имеют», — говорит Боконон, но это предупреждение забывается слишком легко.

Она разбила мне сердце. Это не очень приятно. Но я заплатил этим за счастье. А в нашем мире ты получаешь только то, за что платишь.

На острове царила анархия, кроме тех редких случаев, когда сахарная компания «Касл и Сын» решала что-нибудь присвоить или что-нибудь предпринять. В таких случаях устанавливался феодализм.

И он галантно провозгласил тост: — За наших жен и любовниц! — воскликнул он. — Пусть они никогда не встречаются.

Кросби здорово выпил и, как всякий пьяный, воображал, что можно говорить откровенно, лишь бы говорить с чувством.

Понимаете, когда люди говорят, что знают кого-то хорошо или знают мало, они обычно имеют в виду всякие тайны, которые им либо поверяли, либо нет. Они подразумевают всякие подробности семейной жизни, интимные дела, любовные истории.

— <...> Музыка, — сказал он, помолчав. — Простите? — Вот почему она вышла за него замуж. У него, говорит, душа настроена на самую высокую музыку в мире, на музыку звездных миров.

Он всегда подходил к старым загадкам, как будто они совершенно новые.

Люди чистой науки работают над тем, что увлекает их, а не над тем, что увлекает других людей.

Новые знания — самое ценное на свете. Чем больше истин мы открываем, тем богаче мы становимся.

— Вы должный понять, — сказал доктор Брид. — Что у всех людей процесс мышления одинаков. Только ученые думают обо всем по-одному, а другие люди — по-другому.

Мисс Пефко, видно не привыкла запросто болтать с такими важными людьми, как доктор Брид, и чувствовала себя очень неловко. Походка у неё стала манерной и напряжённой, как у курицы. Лицо остекленело в улыбке, и она явно ворошила свои мозги, ища, что бы такое сказать, но там ничего, кроме бумажных салфеточек и поддельных побрякушек, не находилось.

А ещё раньше этот бар назвался «Помпея», всюду обломков полно, мраморных всяких. Да только как его ни зови, электропроводку, холеру, так и не сменили. И народ, холера, такой же остался, и город, холера, всё тот же.

— Но что вообще священно для боконистов? — Во всяком случае, насколько я знаю, даже не бог. — Значит, ничего? — Только одно. — Океан? Солнце? — Человек. Вот и всё. Просто человек.

Наука — это колдовство, которое действует.

Зрелость — это горькое разочарование, и ничем его не излечить, если только смех не считать лекарством от всего на свете.

— Как тесен мир. — Особенно тут, на кладбище.

Над чем бы учёные ни работали, у них всё равно получается оружие.

Не бойтесь поднапрячь мозги! Они от этого не лопнут.

Из всего, что понастроил человек, сохранилась лишь арка замковых ворот. Мы с Моной подошли к ней. У подножья белой краской было написано бокононовское калипсо. Буквы были аккуратные. Краска свежая – доказательство, что кто-то еще, кроме нас, пережил бурю. Калипсо звучало так: Настанет день, настанет час, Придет земле конец. И нам придется все вернуть, Что дал нам в долг творец. Но если мы, его кляня, подымем шум и вой, Он только усмехнется, качая головой.

«У новых завоевателей Сан-Лоренцо было по крайней мере одно совершенно новое качество, – писал молодой Касл. – Маккэйб и Джонсон мечтали осуществить в Сан-Лоренцо утопию. С этой целью Маккэйб переделал всю экономику острова и все законодательство. А Джонсон придумал новую религию. Тут Касл снова процитировал очередное калипсо: Хотелось мне во все Какой-то смысл вложить, Чтоб нам нe ведать страха И тихо-мирно жить, И я придумал ложь – Лучше не найдешь! – Что этот грустный край – Сущий рай!

Он был младшим из шести детей в состоятельной семье. Богатство его семьи началось с того, что дед Боконона нашел спрятанное пиратами сокровище, стоившее четверть миллиона долларов. Сокровище, как предполагали, принадлежало Черной Бороде – Эдварду Тичу. Семья Боконона вложила сокровище Черной Бороды в асфальт, копру, какао, скот и птицу. Юный Лайонел Бойд Джонсон учился в епископальной школе, окончил ее прекрасно и больше, чем другие, интересовался церковной службой. Но в молодости, несмотря на любовь ко всяким церемониям, он был порядочным гулякой, потому что в четырнадцатом калипсо он приглашает нас петь вместе с ним так: Когда я молод был, Я был совсем шальной, Я пил и девушек любил, Как Августин святой. Но Августин лишь к старости Причислен был к святым, Так, значит, к старости могу И я сравниться с ним. И если мне в святые Придется угодить, Уж ты, мамаша, в обморок Гляди не упади!

Боконон был убежден, что здоровое общество можно построить, только противопоставив добро злу и поддерживая высокое напряжение между тем и другим. И в книге Касла я прочел впервые стих, или калипсо, Боконона. Он звучал так: «Папа» Монзано, он полон скверны, Но без «Папиной» скверны я пропал бы, наверно, Потому что теперь по сравнению с ним Гадкий старый Боконон считается святым.