Лариса Владимировна Бочарова

Я нежная натура и болезненно реагирую на кретинов. Не могу представить, что с ними делать, если они собираются больше одного.

— Мне недоступно понимание, как можно переводить с языка, не зная его? — Это очень просто: надо шарить в теме и знать свой собственный язык. Остальное — стилистика.

Мой культурный герой поет. Может быть, он поет про себя, но он совершенно точно музыкален. Он превращается в световой поток, потому что у света и музыки единая природа. Я знаю, Христос пел, когда его сняли с креста. Теперь все мессы и литургии — оперы для голоса и хора. Молитва создана для пения, а не для декламации. Когда я молюсь для бога, а не для падре, я пою со словами или без них, как слагается ход высказывания. Любое чувство адекватнее всего выразить музыкой. Когда больно — надо петь, когда радостно — надо петь, надо петь перед смертью. Вместе со звуками твоя душа отлетит к ангельским хорам.

Очевидно, они делали то, на что способны. Наблюдения. Чтобы вычленять и носить информацию, надо быть умным. Или хотя бы взрослым. Или хотя бы добрым. Один такой стоит десяти презрительных болтунов.

Есть разные сорта дивных, все они путают жизнь и игру, но те, что с высокими идеями – самые опасные.

На самом деле поэт — это человек, который никогда не будет совершать простых, человеческих, рациональных поступков. От поэта невозможно принять человеческий поступок. Невозможен поэт, сидящий у телевизора с вытянутыми коленками. Ты не веришь ему, как поэту. Невозможно верить тем поэтам, которые на службе у государства слагают государственные оды. Невозможно верить автору российского гимна как поэту. Это не поэт. Поэт — это бунтарь, который размазывает, буквально топчет свое сердце, бросает его в пыль только для того, чтобы остаться самим собой. Поэт никогда не может себя хранить, поэт — это тот, кто себя расточает.

Отлично помню времена развала СССР, когда героические агитки стали переосмысляться для оздоровления национального менталитета. Было много здравого, хорошо работал скепсис. Ключевой посыл: партийные рабы – глупый зазомбированный пипл, который угробил все свое здоровье на херню, на чужую дурь, на гордую позу. Пафосный героизм вреден. Надо ценить и любить себя, свое здоровье, земные радости, думать головой, потому что инвалид в 20 лет никому не нужен, в первую очередь своей стране. Я смотрю на мою так сказать страну и понимаю, что ей не только инвалиды не нужны – еще более ей не нужны здоровые жрущие, ебливые и пьющие кадры, которые отлично научились требовать себе «побольше жизни», но совершенно разучились оплачивать это хоть каким-то манером. Потому что перед ними нет ничего, что ценнее их собственного комфорта.

Конечно, границы понятия можно размыть, но суть харизматичной литературы остается прежней: герой или несколько героев влекомы идеей, которая ценнее их жизни и всех ее благ. Такая жизнь должна обрываться – или создавать впечатление, что может – без всякой липы и мягкой подстилки.

Подвиг не может быть обыденным делом, его нельзя спланировать вместе с прибавкой к жалованию. Нельзя добиться того же, если на самом деле думать о выгоде или собственном счастье. Нельзя добиться того же, если защищаешь свою семью и своих детей, или честь своей конторы, или корпоративный дух. Ведущая идея всегда неизмеримо выше и больше этого. Нельзя долго и счастливо жить после подвига.

Люди должны иметь возможность сожалеть. Это возвышает.

Стремление «очеловечить» героя не тем, что он страдает, как человек, ошибается в людях, как человек, бывает преданным, как человек, продолжает верить и делать свое дело, как человек, терпит лишения, как человек, и погибает, как Человек – а тем, что он хочет баб, покоя и жить, как человек – это стремление отдает огромным предательством по отношению к человечеству. Все лучшее, чем гордится цивилизация, чему стоят памятники, что создано или рождено вопреки законам природы и социума, что проходят в школе – создано фанатиками, способными к полному забвению себя.

Проблема в том, что любая форма власти не может быть оправдательным идеалом. Стремление к власти – это мелко. Идеалом может быть только истина.

Этот жанр можно определить как «иконографию». Без икон жизнь пресна, это старая истина. Но, понимаете, поп-иконы и гей-иконы не канают на фоне настоящей кровищи. Золотые оклады тоже сильно все портят, за ними не видна судьба. Иконография – самый строгий жанр, потому что совершенно не прощает халтуры. Нельзя перебрать с пафосом, будут ржать. Нельзя беречь героя. Нельзя делать героя неуязвимым – слишком мощным, с горой мышц (это броня, она запрещена), бессмертным, с фигой в кармане, с нечеловеческим геномом, слишком интеллектуальным и всезнающим (знания – броня, она запрещена), нельзя делать героя женатым, детным, семейным (семья — броня), предельная любовь к жизни должна соседствовать с танатосом, потому что только на фоне танатоса жизнь выглядит остро, четко, поэтично. У героя не может быть грубого, тяжелого лица. Он не должен быть зрелым. Это какие-то давно забытые категории «прекрасного», о которых сейчас помнят, по-моему, только японцы. Поэтому все вменяемые люди смотрят анимэ с полуоформленными подростками, на каждом из которых Рана и Миссия. Невыносимо больно видеть потуги Голливуда с его отличным пониманием необходимости Героики («Мстители» кричат об этом своей пачкой суперменов) и полным прососом основ жанра. Нет ни одной идеи. «Человечество» Голливуда, за которое бьются последние десятилетия все красивые морды Америки – это гламурная полая форма, в которой ничего нет. Нет мотивации – спасай человечество. Человечеству совершенно пох, потому что единственная реакция, на которую оно способно – это с воплями бежать от камней с неба, дожевывая гамбургер или двигая перед собой детскую коляску. Как бы диалог со спасаемым, вообще, нужен. Спасение безразличного и невтемного объекта – это просто корпоративное развлечение, в которое посвящен лишь онанист-спасатель.

Самая ценная валюта на свете – время. Время, превращенное в энергию.

Они говорят «да», чтоб от них отстали. Дают неопределенное согласие, у которого нет никакого будущего, кроме взаимного раздражения.

Нехуевый руководитель всегда тратит свою энергию и свое время, не рассчитывая на чужое. Лев и есть царь зверей, потому что он царь зверей. Поэтому когда у него наступает нехватка – ему не одалживают, а дарят.

Входящие звонки – это насилие, тебя дергают и что-то постоянно хотят.

Наличие мобил и электронных средств связи как бы улучшает процесс коммуникации и придает ему стремительность – но на деле это просто его извращает: бесконечная коррекция времени встречи, даты и места, что брать и в каком количестве, доступность таких переговоров – все это дает серию иллюзий: мы все ухватим в последний момент, мне перезвонят, нам подтвердят, я всегда успею уточнить, перезвони мне и скажи, что не передумал, и т.д. На самом деле, это защитные барьеры, чтоб не принимать решение, освободить разум и ехать на чужой воле. Мне не перезвонили и не подтвердили, что я должен/нужен/участвую – значит, я не должен и не участвую.

Тот факт, что я дал согласие на что-то – это не обязательство и не решение, это просто импульс (пил чай и кивал, настроение было хорошее). Некоторые люди имеют на этой теме психоз, и звонят каждые пять минут, чтобы спросить тебя, идешь ли ты на свидание. Любое определенное «да» давно деградировало у них до многоступенчатого кидалова. Они не верят в «да», сказанное позавчера и вчера, им надо удостовериться и сегодня.

Пафос выживания – не тема для харизматичной литературы. Ее тема – полный выход героя в пространство духа через жертвенную утрату тела. Будет ли это текст, музыка или импульс электричества в матрице – не важно.

Есть некие правила, которыми я не буду пренебрегать. С друзьями не крутят романы. Друзей не присваивают. Друзей не подозревают в говне. Скажи спасибо за друзей богу. Друзья даны нам для радости и поддержки в трудный час (которую мы вернем в срок, не по долгу, а потому что это сделает нас счастливыми).

Есть некий период жизни, когда люди идут по одной дороге. Он конечен. Ну, хорошо, что судьба свела. Будущее у каждого человека свое, и судьба своя, потому что каждый человек в мире — одинок. Те, кто про это забыли, — не друзья, а пиявки.

Видела с чужой машины фрагмент очередной новой передачи про ролевиков. Первый вопрос к аудитории: «Считаете ли вы, что ролевые игры — это побег от реальной жизни?» Все, мать твою, не смогла смотреть. Жду, когда еще через 20 лет журналисты придумают новый вопрос. Все мои наблюдения за жизнью говорят, что пожизненное влипание в кредиты, офисное рабство, заплывшие жиром зады перед телевизором, четверо детей и семейный психолог вместо исповедника — это побег от реальности.

Я много раз видела людей, утомленных Религией. Но я ни разу не видела людей, утомившихся Богом. Этой дилемме очень много веков, может быть – много эр, и причина, думаю, в том, что Религия – не лучшее и тем более не единственное пристанище Бога. Лучшее пристанище – весь мир.

Люди защищаются от остроты бытия. «Живите без боли» — это не девиз медицины, это девиз психологии. Если совесть болит – надо принять меры, свалить вину на товарища, напиться, слить печальку друзьям или посмотреть сериал. Все проходит. Иногда совсем.