Мария Фариса

Вот и выращиваете слабых детей, чтобы те никогда не отлипли от вас.

— Папа, отчего у озера так грустно жить? — Наверное, потому что озеро — замкнутый круг.

Отоми сверкнул золотом на зубах. Он знал: чем больше туристы получают ответов, тем больше платят потом.

Рамон остался. Длинная на часах бежала, толстая ползла за ней, а чиновники хлопали папками: не знали, как выманить упрямого старика. Однажды утром мы увидели с высоты, как наш Сан-Луис становится дном. Поднималась вода. «Что с Рамоном?» — спрашивали мы у трусливого народца в галстуках и пиджаках. Те отмахивались: «Да помер он. Живите спокойно уже». Но спокойно нам не жилось: на затопленной церкви всё так же звонили колокола. Только теперь не к службе, а по ночам.

Первые дома были лёгкими, как шалаши. Но потом испанцы научили нас строить так, чтобы жилища стояли и после бурь. Кочевники для них — плохие работники на полях. Оседлые — вот кто работает хорошо.

Я поглядел в окно на большой темнеющий город — одному жить в таком особенно невыносимо.

Раз не можешь ни с кем ужиться на одном месте, значит твоё предназначение — это дорога.

— Знаешь, что объединяет всех гениев? — спросил я. — Что? — Плохой характер. Все великие — невыносимые, сложные люди.

Цветочники смотрят новостные программы в подсобках, пока я прохожу мимо и набираюсь нежности у тюльпанов. Иногда краду лепесток у какой-нибудь розы, опускаю нос в солнце внутри ромашек. Закрываю глаза и представляю, что иду по королевскому саду, вдалеке — башни замка. Открываю глаза: лотки, бетонные стены, на крышках термосов с кофе следы от пальцев.

Как-то раз на траве, под лимонным деревом, Свеин гладил пальцы Агаты, а она улыбалась, как улыбаются девушки, которым совсем неплохо в родительском доме и пока никуда не хочется.

К каждому пристаёт запах его дороги. Те, кто приезжает с севера — выше; те, кто с юга — ленивей. Южане больше рассказывают историй, врут больше.

В нашей лодке мы спим, прижавшись друг к другу, оттого и снится нам одно и то же.

В домах не запирают дверей, не загораживают тряпками окна. Богатства не прячут, оно у всех одинаковое — дети.

А жить в Ла-Веле проще простого: с рассвета и до обеда деревенские собирают фрукты. Потом едят то, что морской бог подбросил рыбакам в сети. До заката играют в шашки, поют старые песни, пока кто-нибудь из чужих земель не привезёт песни новой. Тогда все поют только её, пока не сделают старой.

Стоит заразиться ленью — её за всю жизнь не излечишь.

Каждой женщине нужен муж дома. Живой муж, а здесь опасные воды.

Женщина села в любимое кресло и сразу почувствовала себя зажатой между пыльным ковром и забитым вещами шкафом. Раздвинуть стены, как обычно, помог телевизор.

Есть люди, которым необходим беспорядок.

— Пойдём со мной, я угощу тебя. — С чего это? — спросил парень. Я знал, что голоду не нужны аргументы, потому двинулся в сторону своего отеля. Плутарх зашагал со мной рядом.

Люблю орхидеи. Говорят, когда смотришь на них — грусть проходит.

Дом всегда там, где мы, — сказал Робин, глядя на старшую дочь.

Плутарх улыбнулся — сдвинулись горы, прорвались плотины, рыбы отрастили лапки и вышли погреться на солнце.

— Папа, а мы летом поедем на море? — Конечно! Почему нет? Буду меньше курить и не покупать непонятно чего. Махровые халаты, прикованные коврики и прочую дрянь. Без всего этого можно жить, а без моря — никак.

Женщин гонят редко. Как правило, они сбегают сами.

Я был сиротой, потому мне ничего не оставалось, как отправить себя в дороги. Только с них меня и не гнали.