Мервин Пик

Но я никогда не был ни благоразумен, ни достаточно честен или храбр, чтобы признать, что весь этот мир радужной окраски так же фальшив, как паричок морковного цвета.

Ответа я избежать никак не мог. Я шагал по себе, по своему прошлому; по ранним своим дням; по своему детству, когда странствовал по белым дорогам чуда и невинности, что подобны были отзвукам давно известного и временно забытого.

Смерть слишком мягка, смерть слишком завидна, смерть слишком щедра. Вы же получите боль. Ибо вы говорили с Мальчиком, а он был моим с первого слова, вы прикасались к нему, а он был моим с первого прикосновения. Вы разговаривали обо мне и слушали Мальчика, а это измена. Вы не подготовили пир. И потому получите боль. Приблизьтесь и будьте целованы, чтобы боль могла состояться.

Ибо он — именно тот, кого ждал белый ваш повелитель. Самые кости его кричат, требуя пересоединения, плоть жаждет новых обличий, сердце — ссыхания, а душа желает быть пожранной страхом.

Мы — все, что осталось от них... от всех тварей земных, от всех насекомых и птиц, от рыб в соленых морях и от хищных зверей. Ибо он изменил их природу, и все они умерли. А мы еще живы. Мы стали такими, какие есть, благодаря могуществу Агнца и ужасному искусству его.

Четырнадцатилетний, Мальчик имел уже немало случаев испытать в запутанном Замке свою храбрость и не раз впадал в ужас не только от молчания и мрака ночи, но и от ощущения, что за ним постоянно следят — как если бы сам Замок или дух этого древнего места шел рядом с ним и останавливался, когда останавливался он, вечно дыша в затылок и беря на заметку любое движение.

Вот тогда Мальчик прошел через ад, самый темный из всех: долгая боль в теле, как ни была она мучительна, забылась или каким-то образом вытеснилась, потому что его наполнила боль бестелесная, немощь столь всепроницающая, столь страшная, что получи он возможность умереть, Мальчик тут же и ухватился бы за нее. Никакое обычное чувство не могло отыскать пути сквозь наполнившую его, все заглушившую тошноту души.

И вновь душевный подъем! Восторг и мысль о побеге. Побеге куда? И когда? Когда это будет? «Да ну же, сейчас! сейчас! сейчас! — послышался голос. — Встань и иди. Чего ты ждешь?»

Мальчик начал смутно сознавать, что «исследование» есть не просто слово или звучание слова, но нечто исполненное одиночества и непокорства. А затем, внезапно, в нем полыхнул первый проблеск самовластного бунта — не против какого-то частного человека, но против вечного круга мертвых символов.

Радость от жизни окружающих казалась ему истоком своеволия, а от своеволия до неповиновения старшим – один короткий шаг.

Не Профессорское это дело, перемены. Дело Профессоров — с пониманием и одобрением созерцать шелушащуюся краску, заржавелый кончик пера, изрезанную крышку парты.

Пусть попробуют тронуть его. За каждый его волос я остановлю чьё-то сердце.

Глава сороковая? О нет! Первая, ибо до этой главы она не жила, а если и жила, то лишь в бездейственном предисловии.

Вы отвратительный старый педант, Кличбор, сильно запоздавший на собственные похороны, а разум ваш так скор, как беременная черепаха.

То был порыв, потребность исчезнуть. Бунт против всего, что старо.

Впрочем, в будущее она не заглядывала. В отличие от её нового друга, сумеречного человека, каждая фраза которого, каждая мысль, каждый поступок содержали двойное дно, она жила волнующими минутами, упиваясь новыми ощущениями, которых ей более чем хватало. Инстинкт самосохранения отсутствовал в ней. Опасения — тоже.

Удар в миллион вольт пробил бедолагу — в миллион вольт неистовой безудержной страсти!

Как долго тянется жизнь! Иногда мне кажется, что с ней и связываться-то не стоило.

С рассвета и до заката ворочала и ворочала она, словно валуны, свои мысли.

Лучше оставить в сердце зияющую, полную пустоту, чем сносить издевательские укоризны осиротелой книги.

— Что ты там говорила о ветерке, дорогая? Наверное, как всегда, ничего интересного.

Леди не участвуют в «сценах». Они их просто не замечают.

Все мы — узники словаря. Мы выбираем то, на что обрекает нас эта гигантская тюрьма с бумажными стенами — маленькие, черненькие, отпечатанные слова.

По коням и вперед. Мир заждался тебя.

Слушай со смирением принцев и понимай пониманием муравьев.