Михаил Булгаков

Время мелькнуло, как искра.

Семёнова собиралась подавать в народный суд за то, что та (Клюх) её (Семёнову) обозвала «экспортной дурой», желая этим сказать, что она (Семёнова) не простая дура, а исключительная. Словом, товарищ Курочкин добился только того, что товарищ Семёнова действительно дура, так что и в суд, собственно, у неё никаких оснований подавать на гражданку Клюх нету.

Варенуха пошёл в мужское отделение и, прежде всего, увидел, что пять дней тому назад выкрашенные стены исписаны неплохо сделанными карандашом рисунками половых органов, четверостишиями и отдельными очень употребительными, но почему-то считающимися неприличными, словами. Самое короткое из них было выписано углём большими буквами как раз над сиденьем, и сиденье это было загажено.

Из помоек тянет тухлым, чувствуете жизненную вонь гнилой капусты? Горожане варят бигос…

Для того, кто знает хорошо прошлое, будущее узнать не составляет особенного труда.

Раздвинутая в обе стороны штора налилась светом, один луч проник в камеру и лёг на страницы пожелтевшей Библии.

Дело между тем выходило дрянь: кого из историков ни возьми, ясно становилось каждому грамотному человеку, что Иисуса Христа никакого на свете не было. Таким образом, человечество в течение огромного количества лет пребывало в заблуждении и частично будущая поэма Бездомного должна была послужить великому делу освобождения от заблуждения.

... и вообще не бывает так, чтобы всё стало, как было.

Антракт, негодяи!

Здоро́во, вредитель!

Тогда огонь! Огонь, с которого все началось и которым мы все заканчиваем!

Граждане! Что же это делается? Ась? Позвольте вас об этом спросить! Бедный человек целый день починяет примуса; он проголодался... а откуда же ему взять валюту? Откуда? Задаю я вам вопрос! Он истомлен голодом и жаждой. Ему жарко. Ну, взял на пробу горемыка мандарин. И вся-то цена этому мандарину три копейки. И вот они уж свистят, как соловьи весной в лесу, тревожат милицию, отрывают её от дела.

… он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость.

Но, – продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к поэту, – отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!

— Позвольте-с вас спросить, почему так отвратительно пахнет? Шариков понюхал куртку озабоченно. — Ну, что ж, пахнет... известно: по специальности. Вчера котов душили, душили.

И, главное, непонятно, кому и на что она нужна, эта голова!

Да почему, в конце концов, каждому своему действию я должен придумывать предлог?

Никакой сигнализацией вы не остановите того развала и разложения, которые свили теперь гнездо в душах человеческих.

Революционная езда. Час едешь — два стоишь.

Господин, если бы вы видели, из чего эту колбасу делают, вы бы близко не подошли к магазину.

Какой же русский не любит быстрой езды?!

Но вдруг... О, это проклятое слово! Уходя навсегда, я уношу в себе неодолимый, малодушный страх перед этим словом. Я боюсь его так же как слова «сюрприз», как слов «вас к телефону», «вам телеграмма» или «вас просят в кабинет». Я слишком хорошо знаю, что следует за этими словами.

Единственное, что может спасти смертельно раненого кота, — это глоток бензина.

Ах, слепил господь бог игрушку — женские глаза!..

Гнали письма в единственную отдушину, через смутную Польшу (ни один чёрт не знал, кстати говоря, что в ней твориться и что за страна такая новая — Польша).