Михаил Булгаков

Никогда не разговаривайте с неизвестными.

Сорок восемь дней тому назад я кончил факультет с отличием, но отличие само по себе, а грыжа — сама по себе.

У нас, знаете ли, вся жизнь из анекдотов состоит.

Ну не верят, говорит, что ж поделаешь. Пущай. Ведь Мне-то от этого ни жарко, ни холодно. Да и тебе, говорит, тоже. Да и им, говорит, то же самое. Потому Мне от вашей веры ни прибыли, ни убытку. Один верит, другой не верит, а поступки у вас у всех одинаковые: сейчас друг друга за глотку...

Не бойтесь, он не кусается. «Я не кусаюсь?» — удивился пёс.

Для меня означенный Рай наступит в то самое мгновение, как в Москве исчезнут семечки.

Сознание своего полного, ослепительного бессилия нужно хранить про себя.

Этот герой ушел в бездну, ушел безвозвратно, прощенный в ночь на воскресенье сын короля-звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат.

Смотри, какие у тебя глаза! В них пустыня...

Есть вещи, в которых совершенно недействительны ни сословные перегородки, ни даже границы между государствами.

Я ошибался! — кричал совсем охрипший Левий, — ты бог зла! Или твои глаза совсем закрыл дым из курильниц храма, а уши твои перестали что-либо слышать, кроме трубных звуков священников? Ты не всемогущий бог. Проклинаю тебя, бог разбойников, их покровитель и душа!

Помилуйте, − снисходительно усмехнувшись, отозвался профессор, − уж кто-кто, а вы-то должны знать, что ровно ничего из того, что написано в евангелиях, не происходило на самом деле никогда, и если мы начнем ссылаться на евангелия как на исторический источник… − он еще раз усмехнулся, и Берлиоз осекся, потому что буквально то же самое он говорил Бездомному, идя с тем по Бронной к Патриаршим прудам.

Нет ни одной восточной религии, — говорил Берлиоз, — в которой, как правило, непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых.

Один, один, я всегда один...

Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины.

Врачебный долг — вот что прежде всего определяет отношение к больным.

Я побежал в кладовку, спас сёмгу. Я побежал в кухню, спас халат.

Слушаю, мессир, – сказал кот, – если вы находите, что нет размаха, и я немедленно начну придерживаться того же мнения.

— Каким отделением выдан документ? — спросил кот, всматриваясь в страницу. Ответа не последовало. — Четыреста двенадцатым, − сам себе сказал кот, водя лапой по паспорту, который он держал кверху ногами, − ну да, конечно! Мне это отделение известно! Там кому попало выдают паспорта! А я б, например, не выдал такому, как вы! Глянул бы только раз в лицо и моментально отказал бы!

Я не могу стрелять, когда под руку говорят!

Ваше присутствие на похоронах отменяется.

Теперь главная линия этого опуса ясна мне насквозь.

У меня скорее лапы отсохнут, чем я прикоснусь к чужому.

— Ты лучше скажи, отчего Грибоедов загорелся? — спросил Воланд. Оба, и Коровьев и Бегемот, развели руками, подняли глаза к небу, а Бегемот вскричал: — Не постигаю! Сидели мирно, совершенно тихо, закусывали...

— Что ты делаешь? — страдальчески прокричал мастер, — Марго, не позорь себя! — Протестую, это не позор.