Роберт Льюис Стивенсон

Сатана подчас бывает весьма любезным джентльменом.

Жизнь человека — такой пустяк, а между тем какие широкие возможности она открывает!

Итак, вы теперь не хуже меня самого знаете, что я представляю собой: безумец, но последовательный в своем безумии.

Он обладал особым тщеславием — тщеславием порока, при котором всякое благородное движение души другого вызывает чувство собственного превосходства; закоснев в самодовольном разврате, он чувствовал себя недоступным для подобных порывов.

Сильвер прыгал на своем костыле, стучал кулаком по столам и говорил с таким искренним возмущением, что даже судья в Олд Бейли или лондонский полицейский поверили бы в полнейшую его невиновность. <...> Наконец вернулись те двое, которых он послал вдогонку за Черным Псом. Тяжело дыша, они объявили, что Черному Псу удалось скрыться от них в толпе. И кабатчик принялся ругать их с такой яростью, что я окончательно убедился в полной невиновности Долговязого Джона. — Слушай, Хокинс,  — сказал он,  — для меня эта история может окончиться плохо. Что подумает обо мне капитан Трелони? Этот проклятый голландец сидел в моем доме и лакал мою выпивку!

Чтобы испытать напряженную радость жизни, нужно испытать напряженный страх за неё.

Добро и зло – это только одно воображение. В жизни ничего нет, кроме судьбы.

Женщины только на первых порах любят, чтобы их слушались, а потом находят удовлетворение в том, чтобы повиноваться самим.

Из вереска напиток Забыт давным-давно. А был он слаще мёда, Пьянее, чем вино. В котлах его варили И пили всей семьей Малютки-медовары В пещерах под землёй. Пришёл король шотландский, Безжалостный к врагам, Погнал он бедных пиктов К скалистым берегам. На вересковом поле На поле боевом Лежал живой на мёртвом И мёртвый — на живом. Лето в стране настало, Вереск опять цветёт, Но некому готовить Вересковый мёд. В своих могилках тесных, В горах родной земли Малютки-медовары Приют себе нашли. Король по склону едет Над морем на коне, А рядом реют чайки С дорогой наравне. Король глядит угрюмо: «Опять в краю моём Цветёт медвяный вереск, А мёда мы не пьём!» Но вот его вассалы Приметили двоих Последних медоваров, Оставшихся в живых. Вышли они из-под камня, Щурясь на белый свет, - Старый горбатый карлик И мальчик пятнадцати лет. К берегу моря крутому Их привели на допрос, Но ни один из пленных Слова не произнёс. Сидел король шотландский, Не шевелясь, в седле. А маленькие люди Стояли на земле. Гневно король промолвил: — Пытка обоих ждёт, Если не скажете, черти, Как вы готовили мёд! Сын и отец молчали, Стоя у края скалы. Вереск звенел над ними, В море — катились валы. И вдруг голосок раздался: — Слушай, шотландский король, Поговорить с тобою С глазу на глаз позволь! Старость боится смерти. Жизнь я изменой куплю, Выдам заветную тайну! - Карлик сказал королю. Голос его воробьиный Резко и чётко звучал: — Тайну давно бы я выдал, Если бы сын не мешал! Мальчику жизни не жалко, Гибель ему нипочём. Мне продавать свою совесть Совестно будет при нём. Пускай его крепко свяжут И бросят в пучину вод, А я научу шотландцев Готовить старинный мёд! Сильный шотландский воин Мальчика крепко связал И бросил в открытое море С прибрежных отвесных скал. Волны над ним сомкнулись. Замер последний крик... И эхом ему ответил С обрыва отец-старик. — Правду сказал я, шотландцы, От сына я ждал беды. Не верил я в стойкость юных, Не бреющих бороды. А мне костёр не страшен. Пускай со мной умрёт Моя святая тайна - Мой вересковый мёд!

В любой из областей нашей жизни, в каждом уголке, потерять себя значит приобрести нечто большее.

Вы никогда не можете заранее сказать, что подействует на суеверных людей.

Морские бандиты бесчувственны, как море, по которому они плавают.

Я не сомневаюсь, что мы можем победить их, если вы захотите победить.

В открытое море! К черту сокровища! Море, а не сокровища кружит мне голову.

А те из вас, кто останется в живых, позавидуют мертвым!

Вы можете убить тело, но не дух.

На этого Бена Ганна можно положиться? — спросил он. — Не знаю, сэр, — ответил я. — Я не совсем уверен, что голова у него в порядке. — Если не совсем уверен, значит, в порядке, — сказал доктор. — Когда человек три года грыз ногти на необитаемом острове, Джим, он не может выглядеть таким же нормальным, как ты или я. Так уж устроены люди.

Пей, и дьявол тебя доведет до конца.

Одни боялись Пью, другие — Флинта. А меня боялся сам Флинт.

— Вот что случается с тем, кто портит святую Библию, — сказал Морган. — Это случается с тем, кто глуп, как осел.

Дело не в умении заработать, а в умении сберечь...

Вот какое у меня правило: чем страннее обстоятельства дела, тем меньше я спрашиваю.

Запомните, что я вам скажу: один стакан рому вас, конечно, не убьет, но если вы выпьете один стакан, вам захочется выпить еще и еще. И клянусь вам моим париком: если вы не бросите пить, вы в самом скором времени умрете. Понятно? – Так помните, я говорю вам по чистой совести: слово «ром» и слово «смерть» для вас теперь означают одно и то же.

Оказалось, что любопытство мое было сильнее страха. Как проклинал я трусость наших соседей! Как сердился я на свою бедную мать и за ее честность, и за ее жадность, за ее прошлую смелость и за ее теперешнюю слабость!

Команда у Флинта была отчаянная. Сам дьявол и тот не решился бы пуститься с нею в открытое море.