Сергей Минаев

— Никогда не понимал, что так привлекает русских людей в караоке? — Водка!

Воруют бездарности, гении заимствуют.

— Почему? За что? Почему ты не можешь остаться мужчиной и просто сказать мне, что больше меня не любишь? Зачем тебе обязательно нужно уничтожить меня?

— Когда нибудь ты поймёшь, что такое потеря! — Потеря — это, конечно, ты, правда? — Когда нибудь ты поймёшь! — задыхается она. — А ты, я надеюсь, когда-нибудь поймёшь, что конец истории — это конец истории. Что спекулировать на самоубийстве низко, а искать любви там, где её никогда не было, — глупо.

Может, позволить себе влюбиться, раз уже нечем себя убить?

Современная косметическая индустрия продвинулась столь далеко, что у плачущей женщины скорее вытекут глаза, чем потечёт тушь.

Трудно оставаться джентльменом после половины бутылки виски.

– Ты кого-то ждёшь? – Я всю жизнь кого-то жду...

А ты когда над программой про проституток работала, не думала, что подаренная тебе сумка Gucci – легализованная плата за секс? Не думала?

Счастье – это когда постоянно хочется целоваться в лифте. А когда ты впервые не захочешь это делать в лифте – значит, счастье кончилось.

Тебя слишком много везде, а тебе и этого мало.

Мне жалко нас, потому что мы разучились верить другим. Убивали в себе это чувство годами. Транжирили его, размазывали по стенкам недопитых бокалов, топили в виски. Мы и себе-то больше не верим, что способны быть искренними.

Жили-были одинокий мальчик и одинокая девочка. Однажды они встретились и прожили долго и счастливо – двое суток. И умерли в один день, от тоски. Оттого, что не могли поверить, что вся эта любовь и все это счастье настоящие.

Почему получается, что правда – единственная версия, в которую никто никогда не верит?

Я не герой. Я жертва этого города, чувак. Я покупаю кроссовки, машины, новые зубы, дорогой алкоголь, снимаю дорогую квартиру. Всё это из стремления соответствовать социуму. Вписаться в круг, очертить рамки, дать понять. Я покупаю вещи, чтобы... в конечном счёте покупали меня. И весь мой андеграунд заканчивается там, где начинается новый контракт. Я с удовольствием продаюсь.

Ненавижу всё это, ненавижу себя в этом...

Мы боимся собственных признаний. Мы боимся даже попытаться влюбиться, всюду ожидая подстав. Господи, кто же так нас обидел?

Три Vertu — это не только дурной тон, но ещё три — четыре выпитых озера спермы. Хотя какие озёра. Целая Ниагара!

Иногда появляются мысли свалить, но я уже был там, где находится «свалить», – ничего не вышло.

У нас, видимо, у обоих старая болезнь. Сначала переспать, а потом узнавать человека «поближе».

Глаза слезятся, я смотрю на город сквозь пелену и не понимаю, от чего меня на самом деле стошнило – слишком много виски или слишком много Москвы?

В борьбе с самим собой главное – не победа, а участие...

Момент, когда женщина позволяет вам наблюдать за своим утренним туалетом, ошибочно принимается мужчинами за высокую степень доверия и начало влюбленности. В реальности это означает лишь то, что вы стали еще одним предметом ее личного пользования.

Теперь то время ассоциируется у меня с туалетом фешенебельного клуба. Вокруг мрамор, огромные зеркала, дорогая парфюмерия, одежда, которая будет модной только завтра, деньги, которые появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда, проникновенные беседы до утра, круговорот девчонок, которые входят и выходят, сантехника причудливой формы. И ты сидишь на троне, с закрытыми глазами, понимая, что по стилю жизни ты либо арабский шейх, наследник нефтяной империи, либо модный промоутер, и непонятно, что важнее. В любом случае, весь мир у тебя под ногами. Но потом веки непроизвольно дергаются, ты открываешь глаза и понимаешь, что сидишь всё-таки в туалете, а внизу, под тобой, всё-таки дерьмо.

– Дашенька, ты похожа на мою бывшую жену. – Ты был женат? – В её глазах сквозит тревога. – Нет, не был. Но так вести себя могла бы только моя бывшая жена!