Теодор Драйзер

Думать, что истинное достоинство человека может порождаться материальной собственностью, значит ошибаться. Ничего подобного. Истинное достоинство человека лежит в сфере духовной, это — его мысли и их значение для мира, а истинная сила — это нечто, рожденное мыслью, которая может найти и находит отклик в умах людей, которая вдохновляет всех.

Он сознавал, что положение огромного большинства мужчин и женщин мало чем отличается от положения рабов, несмотря на то, что их будто бы защищает конституция страны. Ведь существовало духовное рабство, рабство слабых духом и слабых телом.

«Одна жизнь – одна любовь» – вот идея христианства, и в эти узкие рамки оно неизменно пытается втиснуть весь мир.

Она тяготела к нему, как планета к солнцу.

Никогда? Нешуточное слово, ежели речь идет о виски!

Пусть воюют другие, не свете достаточно бедняков, простаков и недоумков, готовых подставить свою грудь под пули: они только и годятся на то, чтобы ими командовали и посылали на смерть.

У них всё есть, ты сам знаешь, а у меня ничего нет. Где же мне тягаться с ними, когда у них так много всего...

Пусть он простит её за то, что она слезами смочила манишку его безупречной белой сорочки. Она больше не будет такой.

Ей стало стыдно своей слабости и унизительных признаний: она была убеждена, что именно это в ней и неприятно.

Но ничто ему не поможет, если только он сам не сумеет помочь себе, — Клайд рано понял это.

Он был столь же тщеславен и горд, сколь беден.

Они уже наслушались всего этого, и их юный и пылкий ум ждал от жизни большего, чем вот эти проповеди на улице и в мессии.

В нём, как и в дразнящих его мальчишках, говорило извечное людское стремление к полному сходству, к стандарту.

Зачем думать одно и делать другое?

— Люди? — повторил он. Не тревожьтесь об этом. Люди думают о нас то, что мы хотим им внушить.

Очень жаль, конечно, что в некоторых случаях с черными невольниками обращаются плохо. Он считал, что этот вопрос следует пересмотреть, но не видел никаких серьезных этических оснований для той борьбы, которую вели покровители чернокожих. Он осознавал, что положение огромного большинства мужчин и женщин мало чем отличается от положения рабов, несмотря на то, что их будто бы защищает конституция страны.

– Я хочу, чтобы вы были моей женой. И вы это знаете. Лучше скажите, когда мы поженимся? – Ну что вы говорите? – воскликнула она. – В жизни ничего подобного не слыхала. Этому не бывать. – Почему? – спросил он. – Потому что… потому, что я старше вас. Это всем показалось бы странным. И я так недавно овдовела. – Ах, недавно или давно – какое это имеет значение! – раздраженно отозвался Фрэнк. – Единственное, что мне в вас не нравится, это ваше вечное: «Что скажут люди». «Люди» не строят вашу жизнь. А уж мою и подавно. Прежде всего думайте о себе. Вы сами должны устраивать свою жизнь. Неужели вы допустите, чтоб между вами и вашим желанием становилось то, что подумают другие? – Но у меня нет такого желания, – с улыбкой перебила его Лилиан.

Государство, разъедаемое коррупцией, становится нежизнеспособным. Ему грозит опасность рассыпаться при первом же серьезном испытании.

Бей собаку палкой, мори ее голодом, потом ласкай, подкармливай, снова бей и снова приручай подачками, и в конце концов она начнет проделывать любые фокусы.

Найдётся ли такой мужчина или такая женщина, которые не бывали порою жестоки друг к другу в делах любви?

Они пели, а безликая и безучастная уличная толпа с недоумением глазела на это невзрачное семейство, возвысившее голос против всеобщего скептицизма и равнодушия.

Приятно знать, что существует рай, пугает мысль, что существует ад.

— Вы, конечно, танцуете, мистер Грифитс? — Нет, я не умею, — ответил Клайд, мгновенно отрезвленный этим вопросом; в эту минуту он от души пожалел, что не обладает столь необходимым качеством. — Но сейчас мне ужасно хотелось бы уметь, — галантно прибавил он...

Брань на вороту не виснет!

В бурю хороша любая гавань.