Вероника Рот

Если я не выживу, — говорю я, — скажи Тобиасу, что я не хотела его оставлять.

Я верю в будничные проявления мужества, в отвагу, которая заставляет одного человека вставать на защиту другого.

Без разницы, как долго ты учишь человека быть храбрым... Ты никогда не узнаешь, чему он научился, пока не произойдет что-то серьезное.

... необходимо сосредоточиться на том, чтобы научиться драться как следует, а не на том, как я сплоховала вчера. И я должна стремиться – если не уметь – защищать себя самостоятельно, а не полагаться на других.

Возможно, в каждом есть капелька альтруиста, даже если он об этом не знает.

Если он и трус, это не потому, что он боится боли. Это потому, что он не хочет действовать.

То, что ты не хочешь причинять другим боль, еще не значит, что ты трус.

Стоит ли вообще пытаться, если я знаю, что слишком слаба и не могу ей помочь? Я знаю, что это за вопросы: оправдания. «Здравый смысл способен оправдать любое зло; вот почему для нас так важно не опираться на него».

Предпочитаю думать, что моя ненависть идет им во благо, – возражает она. – Я напоминаю им, что они вовсе не божий дар человечеству.

Сплетни — признак самолюбия.

Кто не будет ловить на лету, должен готовиться к синякам.

... те, кто превыше всего ценит покой, обязательно обманут, лишь бы не мутить воду.

Какое могущество – контролировать нечто, способное нанести столько вреда… да и вообще контролировать нечто.

Храбрые люди признают силу других.

Я лучше буду мертвой, чем опустошенной...

Люди не могут долго терпеть пустоту.

Я сажусь на свитер и изучаю костяшки пальцев. На некоторых из них кожа содралась после драки с Калебом, и их украшали небольшие синяки. Кажется уместным, что удар оставил след на нас обоих. Вот как устроен мир.

Сейчас безопаснее всего для нас оставаться здесь. Будем смотреть в оба, выясним, где остальные бесстрашные. А потом будем действовать.

Наша способность познавать себя и мир — самое беспрецедентное, что произошло за всю историю эволюции, именно она и делает нас людьми.

Когда у тебя есть сила и власть, ты можешь либо творить зло, как Джанин, а можешь — добро, как мы. Сама по себе власть злом не является.

Моя мама рассказывала мне однажды, что мы не способны выжить в одиночку, и даже если бы могли, то не захотели бы этого.

В детстве я был убеждён в том, что каждый из нас может сломаться в любую секунду и никто не избежит повреждений. Но теперь я узнал, как это исправить: мы просто чиним друг друга.

Я не могу остановиться. Я — сам по себе, и мне плевать на Резиденцию. Кроме того, я всегда был хорошим бегуном.

Мой страх — быть с ним. Я всю жизнь остерегалась привязанности, но не знала, как глубоко укоренилось это беспокойство.

— Ты не можешь защищать каждого. — Я никого не могу защитить. — Никто не может.