Беатрис «Трис» Прайор

— Что показал тест? — «Отречение». И «Эрудиция». И «Бесстрашие». У тебя неопределённый результат. — Но это невозможно! Я не понимаю! — Нет, это возможно. Только очень-очень редко. Таких, как ты называют дивергентами. — А что мне делать на церемонии выбора? Я не знаю, как мне быть! Тест должен был показать какую фракцию мне выбрать! Мы должны верить тесту! — Тест... На тебя не действует. Доверься своей интуиции.

Сегодня у меня тест. Я боюсь, что он не подтвердит мою принадлежность к «Отречению». Тогда мне придётся расстаться со своей семьёй. Но ещё больше я боюсь, что мне велят остаться.

— Волнуешься? — Нет. А ты волновалась перед тестом? — М-м, нет. Я была в ужасе.

Я верю в будничные проявления мужества, в отвагу, которая заставляет одного человека вставать на защиту другого.

Меня зовут Трис Прайор и я хочу рассказать вам правду. На этой планете есть и другие люди, они не считают нас равными себе. Они называют себя чистыми, а нас зовут поврежденными. Стена создана, чтобы обратить их мир от нас, а фракции, чтобы разделить нас с вами. Мы были их подопытными и это едва не убило нас. Они пытались заставить нас забыть, кто мы такие, но у них не получилось. Мы победили вместе не как пять фракций, а как единый город. И очень скоро мы сломаем стену. Вы видели нас, теперь мы будем видеть вас. Все, кто находятся по ту сторону, слушайте очень внимательно. Я знаю, вы слышите. Чикаго — это не ваш эксперимент, Чикаго — это наш дом. И будет им всегда!

То, что ты не хочешь причинять другим боль, еще не значит, что ты трус.

Я лучше буду мертвой, чем опустошенной...

Ты абсолютно нормален, заслуживаешь любви. Ты — самый лучший человек, которого я когда-либо знала, — шепчу я и едва не плачу.

Я сажусь на свитер и изучаю костяшки пальцев. На некоторых из них кожа содралась после драки с Калебом, и их украшали небольшие синяки. Кажется уместным, что удар оставил след на нас обоих. Вот как устроен мир.

Моя мама рассказывала мне однажды, что мы не способны выжить в одиночку, и даже если бы могли, то не захотели бы этого.

Мой страх — быть с ним. Я всю жизнь остерегалась привязанности, но не знала, как глубоко укоренилось это беспокойство.

— Ты не можешь защищать каждого. — Я никого не могу защитить. — Никто не может.

— Ты в порядке? — В моей голове нет пули, не так ли? Значит, я в порядке.

Для нас всё круто изменилось, и назад ничего не вернуть. Вероятно, каждый должен построить убежище внутри себя — в глубине своей души.

Я смеюсь, и тьма исчезает из моего сердца. Смех напоминает мне, что я еще жива, пусть всё, что я когда-либо знала, расползается по швам.

Я решаю сохранить рубашку на память о том, почему в первую очередь я выбрала Бесстрашие: не потому, что они совершенны, а потому, что в них течёт жизнь, потому, что они свободны.

Я снова чувствую себя маленькой, но сейчас меня это не смущает. Я закрываю глаза. Он больше не пугает меня.

Думаю, мы плачем, чтобы освободить животную сущность, не теряя человечности.

— Ты все еще любишь его? — Да. Нет. Трудно покончить с чем-то вроде этого. Он так сильно на меня повлиял, и в хорошую, и в плохую сторону. Такое трудно оставить в прошлом. я стараюсь не думать о любви или ненависти к нему. Просто пытаюсь жить, как жила до нашей встречи. К сожалению, с переменным успехом.

Может быть, прощение — это просто постоянное отбрасывание болезненных воспоминаний до тех пор, пока время не притупит боль и гнев и плохое забудется.

И правда, какая это глупость — бить кулаком чье-то тело. Как ласка — только намного грубее. Лучше нежность.

Иногда, чтобы узнать правду, ее приходится требовать.

Слезы — лишь смазка для глаз. Не существует никаких реальных оснований, чтобы слезные железы производили слезы просто так, по велению одних лишь эмоций.