Виктор Гюго

Жизнь — это цветок, для которого любовь является мёдом.

Иллюзия — главное основание грёз; отнимите у любви иллюзию, и вы отнимете у неё пищу.

Тебе придётся выбирать между потаскушкой и верёвкой.

Я больше не граблю, я выше этого, я теперь убиваю.

Если тебе необходимо поханжить, то у нас есть среди другого хлама отличный каменный бог-отец, которого мы украли в церкви Сан-Пьер-о-Беф. В твоём распоряжении четыре минуты, чтобы навязать ему свою душу.

То был какой-то новый мир, невиданный, неслыханный, уродливый, копошащийся, неправдоподобный.

Словом, он очутился в громадной гардеробной, и где в ту пору одевались и раздевались все лицедеи бессмертной комедии, которую грабёж, проституция и убийство играют на мостовых Парижа.

На ней горели костры, а вокруг костров кишели странные кучки людей.

В этом городе, как в пандемониуме, казалось, стерлись все видовые и расовые границы.

Больше часа, не пошевельнувшись, просидел он так, пристально глядя на опустевшую келью, мрачнее и задумчевее матери, сидящей между опустевшей колыбелью и гробиком своего дитяти.

Трудно составить счастье мужчины, обрекая на страдания женщину.

Долгое пребывание в одном каком-нибудь месте казалось ему переходом от свободного состояния к неволе. Вся его жизнь прошла в скитаниях. При виде города в нем возрастала тяга к чаще, к лесным дебрям, к пещерам в скалах. В лесу он был у себя дома. Но глухой гул толпы на площадях не смущал его, так как напоминал ему шум лесных деревьев. В известной мере толпа удовлетворяет склонности к отшельничеству. Если что и не нравилось Урсусу в его повозке, то только дверь и окно, придававшие ей сходство с настоящим домом. Он достиг бы своего идеала, если бы мог поставить на колеса пещеру и путешествовать в ней.

Он пришел к твердому убеждению, что человеческая жизнь отвратительна; он заметил, что существует своего рода иерархия бедствий: над королями, угнетающими народ, есть война, над войною — чума, над чумою — голод, а над всеми бедствиями — глупость людская; удостоверившись, что уже самый факт существования является в какой-то мере наказанием, и видя в смерти избавление, он тем не менее лечил больных, которых к нему приводили.

Да и увидит ли он когда-нибудь ещё эту женщину? По всей вероятности, никогда. Влюбиться в зарницу, вспыхнувшую на горизонте, — на такое безумие не способен никто. Плениться звездой — это всё-таки понятно: её увидишь снова, она опять появится на небе на том же месте. Но можно ли загореться страстью к промелькнувшей молнии?

Она казалась сотканной из тени; ровно столько плоти, сколько нужно, чтобы слегка наметить пол; комочек материи, светящийся изнутри; большие глаза, всегда опущенные долу, словно душа её искала предлога для своего пребывания на земле.

Увидев нищего, умирающего от голода, он отдавал ему все деньги, какие у него были, и сердито ворчал: «Живи, несчастный! Ешь! Старайся протянуть подольше! Уж только не я сокращу сроки твоей каторги». Затем, потирая руки, он приговаривал: «Я делаю людям все зло, какое только в моих силах».

Ему стоило труда улыбнуться и никогда не удавалось заплакать. Он не умел находить утешение в слезах и временное облегчение в веселье.

Казалось, он стремился к некоей цели и вместе с тем боялся минуты, когда окажется слишком близко к ней.

Такова юность: она быстро осушает слезы, она считает страдание ненужным и не приемлет его. Юность — улыбка будущего, обращенная к неведомому, то есть к самому себе. Быть счастливой — естественно для юности, самое дыхание её как будто напоено надеждой.

Любовь не знает середины: она или губит, или спасает.

Правильное разделение людей таково: осиянные светом и пребывающие во мраке.

Подтачивающая изнутри болезнь не менее смертельна, чем удар молнии.

А мы в иных случаях почитаем прошлое и щадим его всюду, лишь бы оно соглашалось мирно покоиться в могиле. Если же оно упорно хочет восстать из мертвых, мы нападаем на него и стараемся убить.

Обычно пламя, которое сжигает нас, вместе с тем просветляет, отбрасывая мерцающий отблеск вовне и указывая нам путь.

Он повторял себе, что, разумеется, ему предстоят тяжелые минуты, но он найдет в себе силы перенести их, как бы ни была жестока его судьба, в конце концов она в его руках, он волен в ней. Он цеплялся за эту мысль.