Юрий Поляков

С помощью измены убеждаешься в правильности выбора.

Созидательным трудом Мы прославим наш дурдом!

Влюблённые, как два химических вещества, по отдельности безобидны, но, оказавшись рядом, взрывоопасны. Они жаждали друг друга всегда и везде, даже сидя рядом на лекции, незаметно (им так казалось) трогали, дразнили друг друга, изнемогая. Весь мир, громоздко суетящийся вокруг, казался лишь хитроумным препятствием к тому, чтобы уединиться, насытиться, извлекая из слияния тел космическое счастье.

Вернусь и сразу обниму Тебя, прижав к груди. Жди, не давая никому! А если дашь — не жди!

Но мерить прошлое настоящим ещё хуже. Ведь то, что для нас зло, для потомков может оказаться благом. И наоборот. Так бывает.

К 1991-му сумасшедших вокруг стало столько, что, казалось, в Москве проходит Всемирный фестиваль буйно помешанных.

В старости не поспеваешь за торопливой новизной, которая кажется лавиной нелепостей и ошибок, и хочется чего-то давнего, знакомого, привычного.

Власть напоминала тяжелого и подозрительного больного. Чтобы убедить его в необходимости укола, приходилось хитрить, заходить с разных сторон, даже порой соглашаться, будто он совершенно здоров, а потом, улучив момент,  — воткнуть шприц. Обманутый хроник вопит, но уже поздно, поздно: струйка правды расточилась по гнилой крови.

Память о том, что сам он по молодости поучаствовал в сотворении нынешнего несуразного мира, жила в его душе подобно давнему постыдному, но незабываемо яркому блуду. Скорятин вместе с Мариной, семилетним Борькой и трехлетней Викой стоял в 1991-м в живом кольце, заслоняя Белый дом, прижимая к груди бутылку с вонючим «коктейлем Молотова» и готовясь к подвигу, но танки не приехали.

Теперь никому ничего не надо, кроме денег, теперь, блин, демократия: не нравится власть — не выбирай. Она сама себя выберет. На то и урны. Поэтому пресса почти разнадобилась — держат так, для приличия, чтобы на переговорах западные умники не доставали.

Однако выведя женщину из сумрака спальни, можно её не узнать. Ошибиться нельзя: старость надо встретить с удобной, нежной, надёжной подругой.

Но бесился он не из-за воровства, которое стало в Отечестве чем-то вроде обмена веществ в организме. Казалось, перестань люди воровать, брать взятки, откатывать — всё сразу остановится, замрёт: заводы не будут дымить, поезда стучать по рельсам, самолеты не смогут взлетать и садиться, банки торговать деньгами, а танки вращать башнями, целясь во врага. Казалось, без воровства исчезнет смысл существования, ибо на честные деньги жить неинтересно и утомительно.

Невероятно, как много зависит от правильно сказанного и правильно понятого слова!

Женщина должна нравиться многим. Тогда она может выбрать.

— Но это же правда! — Да нет никакой правды! Правда — это то, от чего жить хочется. А когда от правды впору удавиться, это не правда...

Они накрылись вязаной кофтой и сидели, вжавшись друг в друга, как сиамские близнецы, сросшиеся сердцами.

Не надо глумиться над бывшей святыней. Люди совсем отучатся верить.

Есть слова, меняющие, даже ломающие жизнь. Сказал — и назад не вернешь.

... Дети делятся на две разновидности: первые, высунув язык, возводят в песочнице домики, а вторые норовят, улучив момент, разрушить. Одни потом на руинах плачут от горя, а другие хохочут от восторга. Есть еще и третьи: сосут палец и млеют от своего мудрого невмешательства.

Если хочешь вернуться, уйди раньше, чем надоешь.

[Свободы слова] нет и быть не может, ибо каждый считает свободой свое право говорить то, что хочется, и не слышать того, с чем не согласен. Отсутствие одного из этих прав воспринимается как цензура.

... бывают дни сердечной отваги, когда жизнь подвластна желаниям, а судьба кажется пластилином, из которого можно вылепить всё, что захочешь. В молодости такие дни не редкость, с возрастом их становится всё меньше, а старость — это когда понимаешь: жизнь уже не может измениться, она может только закончиться.

— Прекратите немедленно этот ваш бытовой тоталитаризм! Валентина Валентиновна, вот из-за таких нас в Европу не берут... — Придется взять Европу к себе.

Федя, чего ты хочешь? Проси! Но предупреждаю: жениться на моей дочери тебе еще рано. Лет через пять. Полцарства не отдам. Ты ведь европейскую часть попросишь. А что я буду делать с Сибирью и Дальним Востоком? Там народу — как банкоматов в степи.

А если кто с мечом придёт к нам в гости, Есть у меня заветный чемоданчик И межконтинентальный аргумент. Мы наши сапоги помоем в Темзе, Воды напьемся прямо из Гудзона, Распишемся на куполе рейхстага И вычерпаем шапками Босфор!