Эдгар

Чтоб мысль врагов узнать, мы рвем им сердце, - Тем более бумагу.

Кто видит, как других судьба гнетет, Свою беду скорей перенесет. Один страдаешь — кажется тебе: Погибло все, судьба с тобой в борьбе, Но легче вытерпеть страданья нам, Когда беда приходит и к друзьям. Теперь не тяжки мне ни стыд, ни боль, Когда под горем изнемог король.

Злой дух гнал его, сквозь огонь, сквозь пламя, по водоворотам и лужам, по трясинам и болотам; он ему подкладывал ножи под подушку, веревки на скамью, крысиный яд к похлебке; подбивал его скакать на гнедом рысаке через четырехдюймовые мосты за собственной тенью, как за предателем.

Я надумал Принять такой несчастный, жалкий вид, В какой людей приводит нищета, Презрительно уподобляя их Скотам: лицо испачкаю я грязью, Взъерошу волосы.

Человек не властен в часе своего ухода и в сроке своего прихода в мир.

Какой тоской душа ни сражена, Быть стойким заставляют времена.

Месть — штука хорошая, но только если у тебя не осталось ничего, кроме мести...

Первой со своего места поднялась Светлана. Подошла к Завулону. Постояла секунду, глядя ему в лицо. Эдгар вдруг понял, с замиранием сердца, что сейчас волшебница ударит мага. Но она лишь что-то сказала ему. Развернулась и резко вышла. <...> — Простите... а что сказала Светлана Завулону? — Инквизитору надо иметь хороший слух. — На лице вампира появилась кривая ухмылка. — Да почти ничего. Я бы назвал это проклятием, но Светлые и проклинать-то не умеют... Она сказала: «Пусть никто никогда не полюбит тебя». Эдгар кивнул. Пожал плечами и сказал: — А ему это и не нужно.

— Святое? — усмехнулся Эдгар. — А зачем им святое? Они солдаты. — Знаешь, Иной, мне кажется, даже солдаты должны оставаться в первую очередь людьми. А у людей обязано быть что-то святое в душе. — Для начала необходимо, чтобы имелась душа. А потом уж святое.

Разве чёрная пешка ненавидит белую? Нет. Тем более если пешки упёрлись друг другу в лоб и мирно пьют пиво.

— Пожалуйста, положи винтовку на землю. — Ну ты размечтался! Получишь её только через мой труп! — Предложение приемлемо.

Когда молчим, мы неприятны, когда говорим — смешны.

Отверженным быть легче, чем блистать И быть предметом скрытого презренья. Для тех, кто пал на низшую ступень, Открыт подъем и некуда уж падать. Опасности таятся на верхах, А у подножья место есть надежде. О ветер, дуй! Ты стер меня во прах, Мне больше нечего тебя бояться!

С исчезновением последней надежды жизнь превратится в выживание.

И хуже может стать. Пока мы стонем: «Вытерпеть нет силы», Ещё на деле в силах мы терпеть.

— Любовь! О, Алекс, ты ведь даже не можешь понять, что это такое, настоящая любовь! Безумие, радостное и добровольное; всеобъемлющее пламя, чей жар сладостен и мучителен одновременно. Любовь матери к детям, любовь патриота к родине, любовь естествоиспытателя к истине — все меркнет перед настоящей, подлинной, всеобъемлющей любовью! Поэты слагали стихи, живущие тысячелетиями, завоеватели проливали реки крови. Простые, ничем не примечательные люди вспыхивали как сверхновые, сжигая свою жизнь в ослепительной вспышке, яростной и безудержной. Любовь... любовь. Тысячи определений, поиск нужных слов... будто звуки способны передать эту древнюю магию. Любовь — это когда счастлив тот, кого любишь... любовь — Ведь даже все расы Чужих умеют любить, Алекс! нечеловеческой любовью — но очень и очень похожей. Тайи не ведают, что такое юмор. Брауни не способны на дружбу. Фэнхуан неведома мстительность. Масса человеческих эмоций является уникальной, но при этом и мы не можем постигнуть... э... ну, к примеру, свойственного Цзыгу ощущения рассвета... Зато любовь — есть у всех рас! когда весь мир сосредоточен в одном человеке... любовь — чувство, равняющее нас с Богом... Не подступиться! Не выразить словами — только и выражать не надо, каждый поймет, каждый испытывал этот сладкий дурман.