Сергей Лукьяненко

А все-таки, кто я, художник или поэт? Подумав, я решил, что стану скульптором. Труднее проверить мое умение, а то художнику в любой миг могут подсунуть бумагу и стило. В свои способности сочинять стихи я и вовсе не верил.

Жизнь интереснее, когда тебе есть, кого беречь.

Семейная жизнь — самое сложное испытание для любого существа с половым размножением.

Правду говорят, что в тяжелый час женщины сильнее мужчин.

В гору ведут разные пути, но вид с вершины одинаков.

Я когда-то даже думал, что лучше бы мы жили в разных системах... А потом понял, что неправ. Что неполное счастье все равно лучше, чем горе. Дружба меньше, чем любовь, но куда больше, чем одиночество. Неизмеримо больше.

Убивают от любви, убивают от ненависти, но никто не убивает от тоски. С ней просто живут, а потом от нее умирают.

...итальянская песня без любви — что итальянская кухня без помидоров.

 Мальчики отличаются от мужчин в первую очередь тем, что делают глупости не задумываясь.

...власти осыпали народ обещаниями грядущих радостей — повышением минимальных зарплат, введением пенсий по старости, прокладкой новых дорог, строительством космической станции и развитием науки. Вот только все эти блага отодвигались куда-то в будущее — через три года, через два, через год… <...> Так много благ народу обещают лишь в том случае, когда не собираются ничего выполнять. Пожар войны сожжёт все обещания.

— Хотел бы я знать, какая ты на самом деле, — сказал Матиас, коснувшись её плеча. Ксения повернулась, внимательно посмотрела на него. Покачала головой: — Нет, Матиас. Поверь. Ты не хочешь этого знать.

В свое время в Китае была популярна теория «Темного леса» — любая цивилизация вынуждена уничтожать все встречные просто из опасения, что те окажутся врагами… и понимания того, что другие цивилизации испытывают такие же страхи и так же не имеют выхода, кроме как уничтожать всех встречных.

Анге, уткнувшись ему в плечо, рыдала. Криди вздохнул, обнял ее одной лапой. Сказал печально: — Жаль. Жаль, что ты не киска. Это было бы так романтично и закончилось бы таким страстным спариванием… Анге против воли рассмеялась. Тема секса между людьми и кисами была табуирована лишь у людей — и лишь по причине того, что такого секса не могло быть. Физиология людей и кис в этом вопросе разительно отличалась. Но Анге сама была живым воплощением нарушенных условностей — и потому готова была шутить и о межвидовом сексе. - Мне тоже жаль, Криди. Я бы отдалась тебе с таким восторгом, будто это мой первый и последний раз. Я бы даже мяукала.

— Китайцы говорят: «Лучшее время посадить дерево — двадцать лет назад…» — Я знаю продолжение этой фразы,  — сказал Бэзил.  — «Следующее лучшее — сегодня».

Полных вегетарианцев не бывает, — усмехнулась Адиан. — Как говорится, когда щиплешь траву, всегда муравья прихватишь.

Любопытство непреодолимо лишь в двух случаях — когда вы хотите сделать что-то с другими и когда другие что-то хотят сделать с вами.

Если быть совсем честными, межзвездные полеты ни людям, ни другим разумных расам не нужны. Солнечная система способна поддерживать существование триллионов людей — не на поверхности планет, разумеется, но во вполне комфортабельных орбитальных городах. И ресурсов, и энергии в любой стандартной звездной системе тоже хватает с избытком. Если же вести речь о получении научных знаний за пределами домашней системы, то в большинстве случаев с этой задачей справляются автоматические зонды. Единственная причина, по которой люди и другие разумные расы все-таки летают к звездам,  — та, что они могут это сделать.

Яну вдруг отчаянно захотелось жить — вместе с ясным пониманием того, что жить осталось недолго.

...обе стороны работали над атомными проектами. Этому было подчинено всё — начиная от запуска спутников фоторазведки и заканчивая строительством убежищ в городах. Теперь настал момент истины. Больше ни от кого и ничего не зависело. Все знали, что война будет. Разве что сам Господь мог её остановить.

Любая война, как это ни цинично, благо для экономики. Вначале к ней готовятся. Ученые наконец-то получают деньги для удовлетворения своего любопытства, изобретают массу вещей, из которых для убийства пригодна лишь часть. Потом заводы и фабрики выпускают оружие, рабочим и инженерам платят за сверхурочный труд, селяне заготавливают продукты, военные проводят учения, журналисты и писатели пишут патриотические тексты, актеры снимают фильмы и ставят спектакли. Все при деле. Потом начинается война. Солдаты с двух сторон убивают друг друга, рушат дома и фабрики, жгут посевы. Уцелевшие заводы работают круглосуточно, производя все новые и новые боевые машины, амуницию, припасы. Наконец война каким-то образом заканчивается. Иногда кто-то побеждает, иногда враги заключают перемирие, поступившись частью амбиций и добившись символических успехов. Армии сокращают, выжившие возвращаются домой — и начинают восстанавливать разрушенное, отстраивать города, обрабатывать землю. С работой проблем нет. Если ты выжил — ты уже победил, даже если твоя сторона проиграла. Ты делаешь карьеру, зарабатываешь деньги, женщины согласны для тебя на все — ведь мужчин осталось мало. Война — это плохо для людей, но хорошо для экономики.

— ...один мой друг так говорит. Что закон – это костыли для морали. И что мы разучились думать сердцем, теперь думаем только головой. И еще пытаемся это оправдать, говорим, что сердце думать не может, только чувствовать. А это не так, сердце тоже думает, только по-другому. – Многие говорят, что сердце умеет только качать кровь…

Со мной бы попроще, а? Я же готов помочь. Пусть всем будет хорошо — и Родине, и Москве-столице, и всему прогрессивному человечеству. Только я тупой от рождения. Пока мне не объяснят, в чем дело, — не понимаю.

И это тоже. Понимаешь, это система, не оставляющая шансов. При любой тирании, любой диктатуре, всегда есть сопротивление со стороны общества. Это от рождения, наверное, закладывается. Пока есть деление мира на внешний – враждебный, и на внутренний – семью, всегда существуют две логики, две модели поведения… Даже три, – не удержался я, – на стыке двух систем возникает личность как таковая, сплав общества и наследственности. Это дает свободу. Но мир, уничтоживший семью как таковую, становится монолитен. Нет конфликта. Нет двойной морали. Нет… нет свободы как таковой, наверное…

Человечество упорно шло к самоуничтожению — ломало существующие и рабочие социальные модели, придумывая взамен немыслимые и нежизнеспособные, создавало всё новые и новые средства массового уничтожения, конфликтовало, воевало, боролось с плохим — развивая и популяризируя его, поддерживало хорошее — давя и дискредитируя. Всё шло вразнос... Но ведь так, наверное, бывает при любом социальном катаклизме. При революциях, крушении и становлении империй, возникновении новых религий, даже при промышленном перевороте. Всегда мир сгорал и рушился, погребая ни в чем не повинных неудачников под своими обломками — а потом вставал из руин и пепла, благообразный и привлекательный. Кого нынче волнует судьба помирающего с голода луддита или язычника, не принявшего христианство? Да никого. Победитель получает всё, в том числе и право переписать историю на свой вкус.

А доверие — всего лишь производное от правды... Люди врали друг другу веками и тысячелетиями. С тех пор, как научились говорить, а может быть и раньше. Дети врали родителям «я далеко не уходил», а родители врали детям «у нас всё хорошо». И доверяли друг другу, успокоенные, потому что не правда им была нужна, а спокойствие. Жены врали мужьям — «я люблю только тебя», а мужья врали женам — «ты у меня единственная» — и, успокоенные, садились ужинать. Царьки врали народу, что заботятся о нём, народ врал царькам, что любит их, и все получали свою порцию фальшивого доверия. Производители врали потребителям, врачи врали больным, писатели врали читателям, полководцы врали солдатам. И все как бы доверяли — но доверия и в помине не было.