Марк

— Что это было? В чём дело? Что такое? — Да он у нас, видите ли, дебилептик.

 Мальчики отличаются от мужчин в первую очередь тем, что делают глупости не задумываясь.

Любопытство непреодолимо лишь в двух случаях — когда вы хотите сделать что-то с другими и когда другие что-то хотят сделать с вами.

Шум внизу не стихал. Я потянулся за пистолетом. Его не оказалось на месте. — Ты пистолет брала? — спросил я. — Нет. — А как же?... Он тут лежал, когда мы ложились. — Клянусь, даже не прикасалась, — повторила Каро. — Это её дух. Она не знает, что умерла, и бродит внизу. — Чушь собачья. У женщин нет души, так что никто там не бродит.

— Да уж... — Я не нашелся, что возразить. — Ты всегда такая циничная? — Не циничная, — возразила Каро. — Циники не верят, что на свете бывают хорошие люди.

«Можно сколько угодно говорить о любви к ближнему, но пока ты не будешь готов постирать нижнее белье своей соседки по палате, у которой парализованы две руки, как это делает каждый день одна пожилая женщина, поменять подгузник и вымыть промежность чужому человеку, не за деньги, а из сострадания к несчастному, любовь к ближнему и к Богу останутся лишь пустыми словами. Можно расшибить лоб и стереть колени в кровь во время ежедневных молитв, но пока ты не сделаешь какой-нибудь поступок, подтверждающий твою любовь к ближнему, все молитвы твои ничего не стоят», – думал Марк, наблюдая за работой на первый взгляд суровых, но на самом деле очень добрых санитарок, которые каждый день умывали, кормили, меняли подгузники одиноким беспомощным старикам и старухам. «Конечно, это их работа, они получают за это деньги. Но это небольшие деньги за такую работу. Тут без сострадания никак».

Я знаю, как это грязно — изменять самому себе. И самое гнетущее, что некого в этом обвинить.

И я должен сказать, что, хотя мы называемся группой психологической поддержки тех, кто хочет двигаться дальше, никто из нас не может идти вперед, не оглядываясь назад. Мы идем вперед, бережно неся с собой воспоминания о тех, кого потеряли. И основной целью нашей маленькой группы было научиться понимать, что воспоминания эти отнюдь не являются тяжким бременем, отягощающим душу и заставляющим топтаться на месте. Нет, память о наших любимых мы должны считать даром Небес. И наши встречи, во время которых мы делились воспоминаниями, переживаниями и маленькими победами, позволили нам понять очень важную вещь. Это нормально – быть грустным. Или потерянным. Или сердитым. Нормально ощущать весь спектр эмоций, быть может не всегда понятных другим. И нередко в течение долгого времени. Каждый из нас должен пройти свой собственный путь. И мы не вправе никого осуждать.

Очень важно не делать из усопших святых. Невозможно идти вперед, находясь в тени святого.

Когда теряешь любимого человека, очень трудно строить планы на будущее. Иногда людям начинает казаться, будто они потеряли веру в будущее, иногда они становятся слишком суеверными.

Есть такой предел боли, когда теряешь всякую гордость.

Просто. Проще не бывает. Убийственно просто.

Если запастись терпением, если умеешь ждать, рано или поздно повезет и тебе. Лучшие хищники – самые терпеливые.

Почему-то истинной правде никогда не верят.

А вы знаете, у меня есть знакомый. Так вот, у него есть собственная теория о том, что в компании, в которой больше трех человек, в процессе посиделок разговор всегда заходит о смерти...

Мне вообще не нравится идея осуждения. Я предпочитаю быть зеркалом — просто отражать происходящее в себе, обдумывать и преодолевать, но мне не хочется ничего вершить. Не такой уж я умный и безупречный, чтобы считать себя лучше других.

Парень явно был сумасшедшим, но всё же хоть что-то да создавал. Так я сказал Командору, и тот хмыкнул. Марк, ответил он, я не против творчества душевнобольных, но тебе не кажется странным, что единственный найденный тобой творец штамповал именно деньги?

Не поймите меня неправильно, но я не готов страдать дольше одного часа. Мне слишком больно — за всех, за каждого, а выхода нет — я не способен даже на самоубийство.

Он так это произнёс, будто своими руками добился какой-то независимости и освобождения, будто на нём пятьдесят лет пахали, а потом он восстал и уничтожил рабовладельцев и захватчиков лично. Он сказал это с такой гордостью, что мне стало грустно.

В пустынях меридиан нет ни черта. Они похожи на каменный стол, с которого забыли смахнуть крошки. Если присмотреться, то «крошки» — это почти микроскопические осколки камней. Солнце греет аккуратно, но всё равно раскаляет пустыню до температуры предбанника ада.

— Что он сказал? — Ничего-ничего, он ничего не сказал. — Нет. Я сказал, что, возможно, я гомосексуалист или бисексуал. — О, мама миа! Как ты напугал! А я уж думала, что тебе не понравился мой тирамису!

— Я подумала об этой комнате. Здесь тихо, и наша спальня рядом. Она светлая. Идеальное место для...ну ты понимаешь... — Для домашнего кинотеатра, гениально!

— Послушай. — Мне нужно время. — Нет, если я дам тебе время — я вернусь к работе, стану зав.отделением, закончу тем, что всю жизнь буду заботиться о детях других, а ты переживёшь кризис, напишешь бестселлер, найдёшь себе любимого человека и заведёшь с ним семью, которую должна была завести со мной, и нет, я не могу дать тебе время...

– А откуда вы знаете, что она победит?  – Я в нее верю, Артем!

Надо разрушить миф о вечной любви, основу нашего общества, причину наших бед.