Элен

— Вы ничего мне не разрешаете! Ни кататься на велике, ни работать укротительницей львов, когда выросту... — Львы еще опаснее, чем велосипед. — Я уже все продумала, мам. Если лев вдруг разозлится, я толкну вперед клоуна и убегу. — ... Ты не сможешь обогнать льва. — Мне не надо обгонять льва. Надо обогнать клоуна.

Я как спорт для неё, и довести меня до слёз — значит победить.

— Я знаю, чего вы пытаетесь добиться. Жизнь прекрасна и подобное дерьмо... — И тебя это расстраивает, потому что... — Потому что так и есть. Я знаю, что жизнь может быть прекрасной, но я не могу остановиться, и я даже не знаю, почему. Я просто не могу.

Забудь про пиво, тащи сюда виски!

Люди говорят, что любят тебя... но это значит только, что они любят то, как их любовь к тебе заставляет их себя чувствовать. Или... или они любят то, что могут получить от тебя.

И не голосом она поёт, а сердцем, извини за банальность, но лучше не скажешь. Она счастлива лишь на сцене, понимаешь? Выходит на подмостки и отпускает свою душу, та летит над залом, парит над людьми и все Дианины эмоции им передаются. Это и есть талант. Умение другому человеку отдать часть себя.

— Тише, Сю. Ты брызжешь ядом, капля твоей слюны может попасть мне на шею и прожечь в ней дырку. И кроме того, многие неприятные болячки передаются воздушно-капельным путём, и я не уверена, учитывая твой образ жизни, что не подцеплю заразу. — Элен, ты жестока. — Макс, я не люблю крыс, даже если они прикидываются шиншиллами с драгоценным мехом.

Она принимает твою любовь как должное.

— Ещё недавно мне хотелось оказаться с Вами наедине. — Я только об этом и мечтаю... — Вы порочная женщина! — Да, мсье... — Слабая и лицемерная. — Да... — Через минуту в красной гостиной.

Неужели, это я? Одинокая, такая одинокая как никто в мире.

Иногда мне начинает казаться, что люди сами ищут себе смерти.

– Какой прекрасный дождливый день. Она спросила, чем же дождливый день может быть замечателен: он перечислил все оттенки неба, деревьев и крыш, которые они увидят во время прогулки, заговорил о неподвластной человеку мощи океана, что откроется им, о зонтике, под которым так здорово шагать, тесно прижавшись друг к другу, о радости, с которой они укроются здесь, чтобы выпить горячего чаю, об одежде, сохнущей около огня, о том, как они, предавшись сладкой истоме, займутся любовью, снова и снова, о том, как под одеялом они будут говорить по душам, словно дети, укрывшиеся в палатке посреди разбушевавшейся природы…

— Впрочем, мы все, конечно, умрём. — Да, — сказала Элен. — Но никто в это не верит.

— Почему ты за него выходишь? — У него на то целый бумажник причин.

— В каждом из нас живет несколько людей. Совсем непохожих. И иногда они выходят из послушания и некоторое время распоряжаются нами, и тогда вдруг превращаешься в другого человека, которого никто не знал раньше. Но затем все становится прежним. — Во мне никогда не жили другие люди. Я всегда и утомительно один и тот же.

Если мы думаем, что есть спруты, они должны быть. Мы не можем вообраить себе того, чего нет на свете.

Национальное возрождение, о котором они кричали, похоже на камень. Когда его подымаешь с земли, из-под него выползают гады. Чтобы скрыть свою мерзость, они пользуются громкими словами.

— Что же ещё у нас осталось? — спросил я. — Яблоки на деревьях, золотой октябрь и наши мечты, — ответила она.

А ты — ты моё сердце.

Мы живём в эпоху парадоксов. Ради сохранения мира вынуждены вести войну.

Когда бываешь слишком счастлива, всегда дрожишь за своё счастье.