Фрэнк

Его почти убили, а капитан, похоже, готов поднять подчиненного даже из гроба, чтобы заставить на себя вкалывать!

А ещё ты не одеваешься нарочито сексуально. Похоже, ты понимаешь, что носить сексуальные шмотки — не значит быть сексуальной, что конфетками нужно угощать того, кто это заслужил, а не раздавать их на халяву каждому встречному и поперечному.

— То есть ты не веришь, что каждому кто-то предназначен судьбой? — Почти. Я верю, что... Никто. Никому. Нафиг не нужен.

— Ну разве можно винить людей в том, что они всегда надеются на лучшее? — Конечно, можно. Это эгоизм. Сама подумай, в разбитом сердце нет ничего ужасного, если представить, что ты мог остаться с этим ужасным человеком и до конца жизни быть несчастным.

— Самое забавное, что эти двое не догадываются, что это райские кущи перед входом в ад. — Ты правда так думаешь? — Я большую часть жизни уворачивался от осколков неудавшихся браков моей матери, а начиналось всё с лучезарных улыбок. — Хм... Некоторые браки бывают счастливыми. — Да, а у некоторых людей шесть пальцев. — Могу поспорить, что ты не был женат. — Я решил учиться на ошибках родителей, это называется — эволюционировал.

— Сколько раз ещё надо тебе нагадить на голову, чтобы ты открыла зонтик? — Как говорится, кто не рискует, тот не пьёт шампанское. — Судя по тому, сколько ты пьёшь, риск — твоё второе имя.

— Мы все хотим штобы ты помнил што у тебя есть здесь друзья и ни когда не забывай этово. — Спасибо Джимпи. Мне хорошо. Как здорово когда у тебя есть друзья.

Буря, – продолжал Фрэнк. – Её называют ежевичной зимой. Такое название метеорологи придумали для неожиданного возвращения холода весной. Интересно, правда?

— Мое самое сильное воспоминание тех дней — это воспоминание о том, как я потерялся. Ты когда-нибудь терялся, Кенжи? Я покачал головой. — Странно, — сказал Фрэнк. — Каждый ребенок хоть один-единственный раз, но должен потеряться.

В Америке врачи развлекаются с мозгами своих пациентов кто во что горазд, именно поэтому у нас такая сильная школа нейрохирургии.

— Давайте вернемся к абсурдному заявлению о нашей с вами похожести. — Вы правы, мы не похожи. — Спасибо. — Я играю на фортепиано намного лучше вас.

— Мы не всегда это понимаем, но у Бога есть план. — Да, я в курсе. Но почему все думают, что это хороший план?

... Говорите все, что в голову взбредёт, кроме правды, а в остальном положитесь на волю божию.

Кажется, я уже начинаю угадывать, когда вы шутите, капитан! Думаю, еще лет пять, и я даже начну над вашими шутками смеяться.

— Здравствуй, Эрик. Ты где? — Здесь! А ты где? — Здесь. — Если мы оба здесь, на черта тогда телефон?

Какой смысл пить, если не напиваться?

А почему? Почему тебе неприятно разговаривать о том, как молодые придурки издеваются над вонючими бомжами? Наверно, потому, что ты сразу представляешь себе, как это происходит... Но почему это зрелище считается неприятным? А при виде пахнущего молоком младенца, наоборот, все невольно начинают улыбаться... Кто изначально решил за нас, какой запах приятен, а какой отвратителен? Наверно, во всем мире нет ни одного человека... Вернее, я хотел спросить, неужто во всем мире нет ни одного человека, которому бы вдруг захотелось прижаться щекой к бомжу... человека, который невольно захотел бы убить младенца. А, Кенжи? Как ты думаешь? Мне почему-то кажется, что такой человек обязательно где-нибудь есть...

— Привет, Джозеф. Я звоню насчет того гамма-излучателя, что я тебе одолжил. Он скоро будет нужен мне самому. Это пятнадцатое сообщение на автоответчик, что я оставляю за эту неделю, перезвони мне. О, и надеюсь, работа над мутацией того плотоядного вируса прошла успешно. — ? — Люди никогда не возвращают мои вещи.

— Нет, говорю тебе, у этого нигерийского бизнесмена есть ко мне отличное деловое предложение! — Подозреваю, ты веришь всему, что говорят тебе люди. — Пффт, а вот и нет! — Ладно, как скажешь. Если ты перейдешь через эту черту, тебя ударит молния. [В больнице] — Не понимаю, зачем он покинул безопасную зону катушки Теслы, когда я предупредил его о последствиях?

— Октябрь — мой любимый месяц. Мысли о маньяках, затаившихся в темноте сумерек, являются своего рода триллерами дня. — Как глупо. Все эти сухие листья делают засады более сложными. И люди гораздо более осторожны в октябре, потому что они опасаются обострения у сумасшедших. — ... — Июнь — мой любимый месяц.

— В последнее время я не могу ходить на свидания. Я думаю, это из-за того, что всем известны скелеты в моем шкафу. — Ты оставляешь свои скелеты там, где люди могут увидеть их? — Это выражение, Фрэнк. «Скелеты в шкафу», понимаешь, прошлые грехи и ошибки. — Так вот что это значит... — ... а ты что думал? — Ничего. Не заходи в мой шкаф.

— Фрэнк, в этих кексах есть какие-нибудь орехи? — Нет. — Ты уверен? — Да. [В больнице] — Ты же вроде сказал, что в кексах не было никаких орехов! — Их и не было, должно быть, у него плохая реакция на крысиный яд.

— Разве ты знаешь, куда чувства могут занести человека.. — Вниз. Потому что вниз летишь сам собой...