Кэсси Салливан

То, что вчера был день, ещё не значит, что он будет завтра.

Вот она, ошибка в генеральном плане Воша: если нас не убить сразу, те, кто останется, не будут слабаками. Останутся только сильные, те, кого согнули, но не сломали.

Нельзя полагаться на удачу. Иные отучили меня верить в удачу. Но можно ли довериться любви?

— Тебе обязательно что-то делать? Чтобы почувствовать себя человеком? Эван смотрит на меня как-то странно и задаёт вопрос, над которым я ещё долго думаю после его ухода: — А тебе разве нет?

Возможно, последний человек на Земле умрёт не от голода, не от того, что ему больше негде будет прятаться, и его не сожрут дикие звери. Возможно, последнего выжившего убьёт последний выживший.

Как уничтожить около четырёх миллиардов человек за месяц? Птицы. Сколько птиц на Земле? Будете гадать? Миллион? Миллиард? А триста миллиардов не хотите? Это примерно семьдесят пять на мужчину, или женщину, или ребёнка, которых не уничтожили две первые волны. На каждом континенте тысячи видов пернатых. Птицы не знают границ. А ещё они постоянно гадят. Они гадят пять-шесть раз в день. То есть с неба каждый божий день падает больше триллиона маленьких реактивных снарядов. Трудно изобрести более эффективную систему распространения вируса с процентом смертоносности девяносто семь.

Он потерял надежду, а это убивает задолго до наступления смерти.

Когда не знаешь, что делать, лучше не делать ничего. Притвориться мертвой. Выбор опоссума.

Некоторые желания никогда не смогут быть удовлетворены. Некоторые открытия уменьшают ценность поисков.

Ну и врун. Да тем, о чем он молчал, можно доверху набить Гранд-каньон.

Не делай этого, сукин ты сын. Не прикасайся ко мне так, как никогда больше не прикоснешься. Не смотри так, как никогда больше не посмотришь.

«Ты собираешься уничтожить собственную цивилизацию. Ради чего? Ради какой-то девчонки?» Может, вы думаете, что такая жертва могла подтолкнуть меня к мысли, будто я какая-то особенная? Не могла. Мне было жутковато. Как будто один из нас с прибабахом, и это не я. Не вижу ничего романтичного в геноциде.

Слишком много энергии тратится на непривлекательных людей. Зачем спать с человеком, который тебя не возбуждает? Но люди так делают. Или делали. Нет, наверняка все еще делают.

Я скучала по тому Эвану. Тот Эван спас меня из ледяного плена, отогрел и откормил гамбургерами. Он притворялся тем, кем не был, и скрывал свою подлинную сущность. Спокойный, тихий, уравновешенный, надежный, сильный Эван. Не этот Эван Другой — измученный, нервный, конфликтный. Эван, который ушел, уже там, в двухстах милях над нами, и у него нет шансов вернуться. Не их Эван. Мой Эван. Неидеально идеальный парень. Почему нам всегда достается тот Эван, которого мы заслуживаем, а не тот, о котором мечтаем?

Ха! Еще одна шутка. Знаете, если тебя никто не может развеселить, кроме тебя самой, то положение более чем печальное.

— Ненавижу тебя, — сказала я. Он покачал головой: — Это не правда. — Хочу ненавидеть. — Надеюсь, у тебя не получится.

– Мою семью... я не спас... зато спас тебя. Благодаря этому я снова почувствовал себя... человеком. – А разве это трудно? Оставаться человеком. – А разве нет?

– Кто ты такой? Ты один из них! Ты чёртов иной! – Я человек. Но и иной тоже. И то и другое. Иные сюда пришли не впервые. Они приходили и раньше, чтобы оставить тайных агентов вроде меня. Но я всегда ощущал себя другим. В детстве я слышал голос в голове, тихий, но реальный. А когда прилетел корабль... как будто выключатель внутри щёлкнул. Будто я спал и проснулся. – Сколько людей ты убил? Ты убил свою семью? – Нет. Болезнь убила. – Болезнь, которую создали иные, которую создали вы! Твоя семья наверняка любила тебя. – У нас считается, что любовь – это всего лишь уловка. Инстинкт, способ защитить свои гены. – Ты правда в это веришь? – Верил. Пока не встретил тебя. Я не знаю как, сам не понимаю, но... ты будто снова щёлкнула выключатель. Я снова захотел стать человеком. – Это ты меня подстрелил. – Нет. Я тебя спас. Я ошибался. И они ошибаются. Любовь не уловка, она реальность. Теперь я это знаю, благодаря тебе.