Людвиг Керн

Что за страна! — думал я, выходя на улицу. — Сорок два сорта мороженого, война и ни одного солдата на улице!

Да, я узнал, что если не хочешь подохнуть, нужно быть твердым. И понял, что им не сломить меня!... И узнал, что приказы действуют лучше, чем просьбы.

Странно, — размышлял Керн, — сколько может пережить один человек за то время, пока другой не успеет и прочитать газету.

Это лучшая школа жизни, отец. Изучаешь жизнь снизу. А также людей. Поэтому потом никогда не разочаруешься.

Любой город перестаёт быть враждебным, как только ты в нём поел и попил. (Город кажется человеку чужим, пока он в нем не поест и не выпьет.)

Память — лучший фальсификатор на свете; все, через что человеку случилось пройти, она с легкостью превращает в увлекательные приключения.

У Бога гораздо больше юмора, чем мы думаем. И гораздо меньше сострадания.

Понять-то я пойму! Но простить — это для меня слишком тяжёлая задача. Я лучше забуду.

Нет время предаваться печали. В мире слишком много горя, Штайнер.

Сигарета в нужную минуту лучше, чем все идеалы мира.

Поживёте ещё немного в эмиграции и поймёте: несчастье — самая обыденная вещь.

— Но чего же мы ждём? — В сущности ничего. Когда наконец дождёшься, выясняется, что и ждать-то не стоило. Тогда начинаешь ждать чего-нибудь другого.

Керн не хотел поддаваться страху, но чувствовал, что страх сильнее его. «Во всем виновата ночь, – подумал он. – И страхи ночи. Дневной страх разумен, ночной – не имеет границ!»

Даже странно, до какой степени одни и те же слова могут казаться то истиной, а то ложью.

... Этому племени, беспокойных, недолговечных, убивающих друг друга скитальцев по нашему глобусу иногда всё-таки удавалось что-то, что несёт в себе иллюзию вечности...