Писатель

Люди платят за цифровые копии, покупают подписку на тупые онлайн-сериалы. Почему бы им не читать книги, написанные нейросетью? И вы сами говорили, что всё это всего лишь последовательности нулей и единиц.

— Вы, писатели, вечно всё придумываете… То, чего нет. — Да, а вы, фотографы, просто снимаете то, что есть. — Я называю это оцифровкой реальности, какой бы образ я не снимала, он навсегда остаётся в моём компьютере. — Интересная мысль. В таком случае мои тексты – это оцифрованная фантазия.

Я же писатель. Это часть моей профессии: понимать и объяснять человеческие чувства, превращая их в слова.

Литература у нас — гавно, но писатели — отличные...

Ходил развлекаться, попал на похороны.

Где третья часть книги? Перечитываешь ты только две части. Потому что третья книга не удачная. Так напиши ее сам.

Я не стал стучать. Несколько лет назад просто из глупого любопытства я попробовал было постучать и, чувствуя себя полным идиотом, ушел.

Это же закон жизни! Мечтаешь об одном, а получаешь совсем-совсем другое.

Поиски истины. Она прячется, а вы ее повсюду ищете. В одном месте копнули — ага, ядро состоит из протонов. В другом копнули — красота, треугольник а бэ цэ равен треугольнику а-прим бэ-прим цэ-прим... Вы неплохо устроились. Мне хуже. Я эту самую истину выкапываю, а в это время с нею что-то такое делается... Выкапывал я истину, а выкопал кучу дерьма. Возьмите вы какой-нибудь закон Архимеда. Он с самого начала был правильным, и сейчас он правильный, и всегда будет правильный. А вот стоит в музее античный горшок. В свое время в него объедки кидали, а сейчас он стоит в музее и вызывает всеобщее восхищение лаконичностью рисунка и неповторимостью форм... Все ахают и охают, и вдруг выясняется, что никакой он не античный, а подсунул его археологам какой-нибудь жулик или шутник. И форма у него осталась неповторимой, и рисунок лаконичный, но аханье, как ни странно, стихает...

— Ну, докладывайте про доклад. Чего я цитировать должен? — Ну, естественно, Карла Маркса — три цитаты. — Большие? — Нет. Затем из Ленина — три, Владимира Ильича, и одна — из Тургенева Ивана Сергеевича. Ну это для оживления, если можно так сказать, для литературности доклада. — Вот из-за таких, как ты, про меня анекдоты по всей стране ходят, после каждого пленума. Ты бы ещё из Библии цитату всунул! Вы что, в самом деле хотите меня дураком выставить? Все знают, что я книжки не читаю. Тургенева — изъять.

Стоит мне выйти из кино при дневном свете, на меня наваливается тоска. Ни на что глаза не глядят.

В колледже нас было четыре тысячи студентов. Так из них только пятнадцать мальчишек и четырнадцать девчонок вместе со мной наблюдали звезды. Остальные бегали по дорожкам и наблюдали за собственными ногами.

От одной мысли, что он снова раскроет пасть и; как паяльной лампой, опалит персиковый пушок на моих щеках, сердце у меня уходило в пятки.

Каждую ночь я заворачивался в холодное хлопчатобумажное одеяло, а на рассвете разворачивался с прежним мерзким ощущением на душе. Каждое утро подушка оказывалась влажной, а я не мог вспомнить, что мне снилось и отчего она стала солоноватой.

— А знаете, как понять, что ты действительно постарел? — Как? — Все стараются не произносить слово «смерть» при тебе.

— Как жизнь? — Все ближе к смерти. А у вас? — Тоже. Все на старой машинке печатаете? Выпендреж.

... я испытывал простое и самое большое на свете счастье — я был жив.

Нью-Йорк очень далеко, даже когда находишься в нем. Он огромен, он больше, чем что-либо на свете, даже когда вглядываешься в него. И кроме того, это самое угрюмое, самое безжизненное место на свете.

Мы любим друг друга. С голоду, разумеется. Но любовь есть любовь, как бы она ни возникла.

К чему писать большие книги, Когда их некому читать? Теперешние прощелыги Умеют только отрицать.

— Мы до сих пор не научились по достоинству ценить людей при жизни. После смерти — пожалуйста, все как следует: венки, оркестр, речи у гроба. С живыми сложнее. Вместо почестей — неприязнь, зависть, интриги. Да-да, не удивляйтесь, если что-то нас погубит, то в первую очередь зависть. Она даже железо точит.

Гуманизм должен быть избирательным.

Моральное похмелье после выпивки терзает даже убийц и насильников.