Анна Андреевна Ахматова

Думали: нищие мы, нету у нас ничего, А как стали одно за другим терять, Так, что сделался каждый день Поминальным днём, - Начали песни слагать О великой щедрости Божьей Да о нашем бывшем богатстве.

Но чувствую, что Музы наши дружны  Беспечной и пленительною дружбой,  Как девушки, не знавшие любви.

Так дивно знала я земную радость И праздников считала не двенадцать, А столько, сколько было дней в году.

Тот счастлив, кто прошел среди мучений, Среди тревог и страсти жизни шумной, Подобно розе, что цветет бездумно, И легче по водам бегущей тени.

После ветра и мороза было Любо мне погреться у огня. Там за сердцем я не уследила, И его украли у меня. Новогодний праздник длится пышно, Влажны стебли новогодних роз, А в груди моей уже не слышно Трепетания стрекоз. Ах! не трудно угадать мне вора, Я его узнала по глазам. Только страшно так, что скоро, скоро Он вернёт свою добычу сам.

Поэт всегда прав.

Стихи, даже самые великие, не делают автора счастливым.

Забудут? — вот чем удивили! Меня забывали не раз, Сто раз я лежала в могиле, Где, может быть, я и сейчас.

Достоевский не знал всей правды о зле. Он считал, что если ты зарубил старуху-ростовщицу, то потом до конца жизни тебя будут грызть муки совести и, в конце концов, ты признаешься, и тебя отправят в Сибирь. А мы знаем, что можно утром расстрелять десять-пятнадцать человек, а вечером, вернувшись домой, намылить жене голову за то, что у неё скверная прическа.

Мы, поэты, — люди голые, у нас все видно, поэтому нам надо позаботиться о том, чтобы мы выглядели пристойно.

Чем хуже этот век?.. Чем хуже этот век предшествовавших? Разве Тем, что в чаду печалей и тревог Он к самой черной прикоснулся язве, Но исцелить ее не мог? Еще на западе земное солнце светит, И кровли городов в его лучах горят... А здесь уж, белая, дома крестами метит, И кличет воронов, и вороны летят.

Кто чего боится, то с тем и случается. Ничего бояться не надо.

Я кончила жить, еще не начиная.

Все места, где я росла и жила в юности, больше не существуют: Царское Село, Севастополь, Киев, Слепнёво, Гунгербург (Усть-Нарва). Уцелели — Херсонес (потому что он вечный), Париж — по чьему-то недосмотру и Петербург—Ленинград, чтобы было где приклонить голову. Приютившая то, что осталось от меня в 1950 г., Москва была доброй обителью для моего почти посмертного существования.

Но не пытайся для себя хранить Тебе дарованное небесами: Осуждены — и это знаем сами — Мы расточать, а не копить.

А этим дурочкам нужней Сознанье полное победы, Чем дружбы светлые беседы...

Насколько скрывает человека сцена, настолько беспощадно обнажает эстрада. Эстрада что-то вроде плахи.

Где-то кошки жалобно мяукают, Звук шагов я издали ловлю… Хорошо твои слова баюкают: Третий месяц я от них не сплю. Ты опять, опять со мной, бессонница! Неподвижный лик твой узнаю. Что, красавица, что, беззаконница, Разве плохо я тебе пою? Окна тканью белою завершены, Полумрак струится голубой… Или дальней вестью мы утешены? Отчего мне так легко с тобой?

Мне больше ног моих не надо, Пусть превратятся в рыбий хвост! Плыву, и радостна прохлада, Белеет тускло дальний мост. Не надо мне души покорной, Пусть станет дымом, легок дым, Взлетев над набережной черной, Он будет нежно-голубым. Смотри, как глубоко ныряю, Держусь за водоросль рукой, Ничьих я слов не повторяю И не пленюсь ничьей тоской... А ты, мой дальний, неужели Стал бледен и печально-нем? Что слышу? Целых три недели Все шепчешь: «Бедная, зачем?!»

Дал Ты мне молодость трудную. Столько печали в пути. Как же мне душу скудную Богатой Тебе принести? Долгую песню, льстивая, О славе поет судьба. Господи! я нерадивая, Твоя скупая раба. Ни розою, ни былинкою Не буду в садах Отца. Я дрожу над каждой соринкою, Над каждым словом глупца.

Не верится, что скоро будут святки. Степь трогательно зелена. Сияет солнце. Лижет берег гладкий Как будто теплая волна.

За заставой воет шарманка, Водят мишку, пляшет цыганка На заплеванной мостовой. Паровозик идет до Скорбящей, И гудочек его щемящий Откликается над Невой. В черном ветре злоба и воля. Тут уже до Горячего Поля, Вероятно, рукой подать. Тут мой голос смолкает вещий, Тут еще чудеса похлеще, Но уйдем — мне некогда ждать.

Качаясь на волнах эфира, Минуя горы и моря, Лети, лети голубкой мира, О песня звонкая моя! И расскажи тому, кто слышит, Как близок долгожданный век, Чем ныне и живет и дышит В твоей отчизне человек. Ты не одна — их будет много. С тобой летящих голубей,— Вас у далекого порога Ждет сердце ласковых друзей. Лети в закат багрово-алый, В удушливый фабричный дым, И в негритянские кварталы, И к водам Ганга голубым.

На землю саван тягостный возложен, Торжественно гудят колокола, И снова дух смятен и потревожен Истомной скукой Царского Села. Пять лет прошло. Здесь все мертво и немо, Как будто мира наступил конец. Как навсегда исчерпанная тема, В смертельном сне покоится дворец.

И в пестрой суете людской Все изменилось вдруг. Но это был не городской, Да и не сельский звук. На грома дальнего раскат Он, правда, был похож, как брат, Но в громе влажность есть Высоких свежих облаков И вожделение лугов - Веселых ливней весть. А этот был, как пекло, сух, И не хотел смятенный слух Поверить — по тому, Как расширялся он и рос, Как равнодушно гибель нес Ребенку моему.