Белла Ахмадулина

Кто знает — вечность или миг мне предстоит бродить по свету. За этот миг иль вечность эту равно благодарю я мир. Что б ни случилось, не кляну, а лишь благословляю лёгкость: твоей печали мимолётность, моей кончины тишину.

Кружилось надо мной вранье, похожее на воронье. Но вот в последний раз прощаешься. В глазах ни сине, ни черно. О, проживешь, не опечалишься, а мне и вовсе ничего. Но как же всё напрасно, но как же всё нелепо! Тебе идти направо. Мне идти налево.

Домик около моря. О ты, - Только ты, только я в этом доме. И неведомой формы цветы Ты приносишь и держишь в ладони. И один только вид из окна - Море, море вокруг — без предела! Спали мы. И его глубина Подступала и в окна глядела. Мы бежали к нему по утрам, И оно нас в себя принимало, И текло по плечам, по рукам, И легко холодком пронимало. <...> Все смешается: море и ты, Вся печаль твоя, тайна и прелесть, И неведомой формы цветы, И травы увядающей прелесть. В каждом слове твоем — соловьи Пели, крылышками трепетали. Были губы твои солоны, Твои волосы низко спадали... Снова море. И снова бела Кромка пены. И это извечно. Ты была? В самом деле была? Или нет? Это мне неизвестно.

Я лишь объём, где обитает что-то, чему малы земные имена.

Одна, одна — среди стыда Стою с упавшими плечами.

Но в этом сраме и бреду Я шла пред публикой жестокой - Всё на беду, всё на виду, Всё в этой роли одинокой.

Но опрометчивой толпе Герой действительный не виден. Герой, как боязно тебе! Не бойся, я тебя не выдам.

Ты не прощал мне очевидность бесстыжую моих потерь, моей улыбки безобидность.

Величие — и в смерти деликатно.

Что за труд — бег руки вдоль стола? Это отдых, награда за муку, когда темною тяжестью лба упираешься в правую руку.

Апрель уже не предвещает мая, да, мая не видать вам никогда, и распадается Иван-да-Марья. О, желтого и синего вражда! Свои растенья вытравляет лето, долготы отстранились от широт, и белого не существует цвета - остались семь его цветных сирот.

... В этом мире, где осень, где розовы детские лица, где слова суеты одинокой душе тяжелы, кто-то есть... Он следит, чтоб летели тишайшие листья, и вершит во вселенной высокий обряд тишины.

Не действуя и не дыша, все слаще обмирает улей. Все глубже осень, и душа все опытнее и округлей. Она вовлечена в отлив плода, из пустяка пустого отлитого. Как кропотлив труд осенью, как тяжко слово.

Вот я стою — ни женщина, ни девочка, и ветер меня гладит по плечам. Я — маленькая, маленькая веточка. Садовник, утоли мою печаль. Садовник, заслони меня от ветра: мои он разоряет лепестки. Что сделаю я — маленькая ветка? Ведь у меня ни слова, ни руки.

Вы скажете, что не разумен. Мой довод, но сдается мне, что тот, кто наяву рисует, порой рисует и во сне. Вся эта маленькая повесть - попытка догадаться, как вершит Художник тяжкий поиск и что живет в его зрачках.

Нежность обретает внешность и воплощается в предмет...

Отбыла, отспешила. К душе льнет прилив незатейливых истин. Способ совести избран уже и теперь от меня независим. Сам придет этот миг или год: смысл нечаянный, нега, вершинность... Только старости недостает. Остальное уже совершилось.

Как были годы длинны тогда, как они сейчас коротки!

Лишь истина окажется права, в сердцах людей взойдет ее свеченье, и обретут воскресшие слова поступков драгоценное значенье.

О, мой застенчивый герой, Ты ловко избежал позора. Как долго я играла роль, Не опираясь на партнера!

Когда моих товарищей корят, я понимаю слов закономерность, но нежности моей закаменелость мешает слушать мне, как их корят.

Я смотрела на Париж и думала: «Жалко, что это неправда. Все равно я какой-то раб. Вот они — свободные люди, любой какой-нибудь гарсон».

Ты говоришь — не надо плакать. А может быть, и впрямь, и впрямь не надо плакать — надо плавать в холодных реках. Надо вплавь одолевать ночную воду, плывущую из-под руки, чтоб даровать себе свободу другого берега реки.

…И отстояв за упокой в осенний день обыкновенный, вдруг все поймут, что перемены не совершилось никакой. Что неоплатные долги висят на всех, как и висели, - всё те же боли, те же цели, друзья всё те же и враги. И ни у тех, ни у других не поубавилось заботы - существовали те же счеты, когда ещё он был в живых. И только женщина одна под плеск дождя по свежей глине поймёт внезапно, что отныне необратимо прощена.