Джон Китс

Я трус, муки счастья мне невыносимы.

Пословица для нас не пословица, пока ее не проиллюстрировала жизнь.

...есть ли на свете худшая тягость (среди тысячи и одной прочих), нежели упорно продвигаться к вершине и не добраться до цели?

Будь я красавцем, долетел бы стон Сквозь ухо перламутровое эхом До сердца твоего, назло помехам, И был бы я за пыл вознаграждён. Но я не рыцарь доблестных времён, И грудь мою не облекать доспехам, Не пастушок блаженный, нежным смехом Пастушке говорящий, что влюблён. И всё ж твержу: «Ты сладостна!», я брежу: «Ты слаще сицилийских роз медовых В хмельной росе, поящей допьяна!» Я редкостной росой уста разнежу И под луной нарву цветов пунцовых - Мне колдовскую силу даст луна.

Прекрасное пленяет навсегда. К нему не остываешь. Никогда Не впасть ему в ничтожество... <...> ... Да, назло пороку, Луч красоты в одно мгновенье ока Сгоняет с сердца тучи. Таковы Луна и солнце, шелесты листвы, Гурты овечьи, таковы нарциссы В густой траве, где под прикрытьем мыса Ручьи защиты ищут от жары, И точно так рассыпаны дары Лесной гвоздики на лесной поляне. И таковы великие преданья О славных мёртвых первых дней земли, Что мы детьми слыхали иль прочли.

Тьма, тьма кругом. И бесконечна мука. Молчат и Бог и ад. И ты молчишь.

Когда страшусь, что смерть прервет мой труд, И выроню перо я поневоле, И в житницы томов не соберут Зерно, жнецом рассыпанное в поле, Когда я вижу ночи звездный лик И оттого в отчаянье немею, Что символов огромных не постиг И никогда постигнуть не сумею, И чувствую, что, созданный на час, Расстанусь и с тобою, незабвенной, Что власть любви уже не свяжет нас, - Тогда один на берегу вселенной Стою, стою и думаю — и вновь В Ничто уходят Слава и Любовь.

Сюда, трудом ослабившие зренье! Обширность моря даст глазам покой. И вы, о жертвы жизни городской, Оглохшие от мелкой дребедени, Задумайтесь под мерный шум морской, Пока сирен не различите пенья!

Как та звезда, что над скопленьем туч Возносится с победным торжеством, На лик небес пролив слепящий луч, Так ты, Надежда, в сумраке ночном На сердце радостный бальзам пролей, Лучащимся крылом меня овей!

Но если Меланхолии порыв Вдруг налетит, как Буря с высоты, Холмы апрельским саваном укрыв, Клоня к земле намокшие цветы, - Пусть пышный шар пиона напоит Печаль твою, — иль неба бирюза, Или на волнах — радуги узор; А если Госпожа твоя вспылит, Сожми ей руку, загляни в глаза, Не отрываясь выпей дивный взор.

Мир! Отгони раздор от наших нив, Не дай войне опять в наш дом вселиться!

Где песни дней весенних, где они? Не вспоминай, твои ничуть не хуже, Когда зарею облака в тени И пламенеет жнивий полукружье, Звеня, роятся мошки у прудов, Вытягиваясь в воздухе бессонном То веретенами, то вереницей; Как вдруг заблеют овцы по загонам; Засвиристит кузнечик; из садов Ударит крупной трелью реполов И ласточка с чириканьем промчится.

Пора туманов, зрелости полей, Ты с поздним солнцем шепчешься тайком, Как наши лозы сделать тяжелей На скатах кровли, крытой тростником, Как переполнить сладостью плоды, Чтобы они, созрев, сгибали ствол, Распарить тыкву в ширину гряды, Заставить вновь и вновь цвести сады, Где носятся рои бессчетных пчел, - Пускай им кажется, что целый год Продлится лето, не иссякнет мед!

И зимородок ярким опереньем Соперничает с рыбой, в глубине На миг мелькнувшей радужным виденьем, Сверкнувшей алой молнией на дне. А белый лебедь, нежась на волне, Колеблет арку снежно-белой шеи Иль замирает в чутком полусне.

В прекрасном – правда, в правде – красота. И это – мудрость высшая земная.

Четыре разных времени в году. Четыре их и у тебя, душа. Весной мы пьём беспечно, на ходу Прекрасное из полного ковша. Смакуя летом этот вешний мёд, Душа летает, крылья распустив. А осенью от бурь и непогод Она в укромный прячется залив. Теперь она довольствуется тем, Что сквозь туман глядит на ход вещей. Пусть жизнь идёт неслышная совсем, Как у порога льющийся ручей. Потом — зима. Безлика и мертва. Что делать! Жизнь людская такова.

Ах, женщина! Когда вгляжусь в тебя, То гордую, то ветрено-простую, Ребячливо-смешливую, взыскую Лишь света, что рождает сам себя; Возможно ль жить, всем сердцем не любя...

Быть одному — вот радость без предела, Но голос твой еще дороже мне: И нет счастливей на земле удела, Чем встретить милый взгляд наедине, Чем слышать, как согласно и несмело Два близких сердца бьются в тишине.

Как сладостен напев печальный твой! Участьем нежным сердце наполняя, То Жалость, к лютне голову склоняя, Коснулась струн дрожащею рукой, И, подхватив неотзвеневший строй, Отозвалась гармония иная — Твоя, чей блеск сияет, разгоняя Мрак горести слепящей красотой. Так облако, затмившее луну, По краю озаряется свеченьем; Так прячет черный мрамор белизну Прожилок с их причудливым сплетеньем. Пой песню, лебедь — пой всегда одну, Пленяющую скорбным утешеньем.

Не странно ли, что, свой блуждая век Дорогами заботы и лишенья, Иной судьбы страшится человек И в будущем не ищет пробужденья?

Сильны любовь и слава смертных дней, И красота сильна. Но смерть сильней.