Фёдор Иванович Тютчев

Не говори! Меня он как и прежде любит, Мной, как и прежде дорожит... О нет! Он жизнь мою бесчеловечно губит, Хоть, вижу, нож в его руке дрожит. То в гневе, то в слезах, тоскуя, негодуя, Увлечена, в душе уязвлена, Я стражду, не живу... им, им одним живу я — Но эта жизнь!... о, как горька она! Он мерит воздух мне так бережно и скудно, Не мерят так и лютому врагу... Ох, я дышу ещё болезненно и трудно, Могу дышать, но жить уж не могу!

Есть близнецы — для земнородных Два божества — то Смерть и Сон, Как брат с сестрою дивно сходных — Она угрюмей, кротче он… Но есть других два близнеца — И в мире нет четы прекрасней, И обаянья нет ужасней, Ей предающего сердца… Союз их кровный, не случайный, И только в роковые дни Своей неразрешимой тайной Обворожают нас они. И кто в избытке ощущений, Когда кипит и стынет кровь, Не ведал ваших искушений — Самоубийство и Любовь!

Люблю глаза твои, мой друг, С игрой их пламенно-чудесной, Когда их приподымешь вдруг И, словно молнией небесной, Окинешь бегло целый круг... Но есть сильней очарованья: Глаза, потупленные ниц В минуты страстного лобзанья, И сквозь опущенных ресниц Угрюмый, тусклый огнь желанья.

Нам не дано предугадать, Как слово наше отзовется, — И нам сочувствие дается, Как нам дается благодать...

Над этой тёмною толпой Непробужденного народа Взойдёшь ли ты когда, Свобода, Блеснёт ли луч твой золотой?..

Увы, что нашего незнанья И беспомощней и грустней?

Пустеет воздух, птиц не слышно боле, Но далеко ещё до первых зимних бурь — И льётся чистая и тёплая лазурь На отдыхающее поле...

Есть в осени первоначальной Короткая, но дивная пора — Весь день стоит как бы хрустальный, И лучезарны вечера...

... Пережить – не значит жить.

Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик — В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть Любовь, в ней есть язык.

Из края в край, из града в град Судьба, как вихрь, людей метёт, И рад ли ты, или не рад, Что нужды ей?... Вперёд, вперёд!

Так грустно тлится жизнь моя И с каждым днём уходит дымом; Так постепенно гасну я В однообразье нестерпимом!..

Радость и горе в живом упоеньи, Думы и сердце в вечном волненьи, В небе ликуя, томясь на земли, Страстно ликующей, Страстно тоскующей, Жизни блаженство в одной лишь любви.

Так мило-благодатна, Воздушна и светла, Душе моей стократно Любовь твоя была.

Ещё томлюсь тоской желаний, Ещё стремлюсь к тебе душой — И в сумраке воспоминаний Ещё ловлю я образ твой... Твой милый образ, незабвенный, Он предо мной везде, всегда, Недостижимый, неизменный, Как ночью на небе звезда...

Часов однообразный бой, Томительная ночи повесть! Язык для всех равно чужой И внятный каждому, как совесть!

Минувшее не веет лёгкой тенью, а под землёй, как труп, лежит оно.

Самый умный немец, когда начнёт говорить о России, непременно окажется глупцом.

Давно ль, гордясь своей победой, Ты говорил: она моя... Год не прошёл — спроси и сведай, Что уцелело от нея? Куда ланит девались розы, Улыбка уст и блеск очей? Все опалили, выжгли слёзы Горючей влагою своей.

Чему бы жизнь нас ни учила, Но сердце верит в чудеса...

Живя, умей всё пережить: Печаль, и радость, и тревогу – Чего желать? О чём тужить? День пережит – и слава Богу!

Напрасный труд — нет, их не вразумишь, — Чем либеральней, тем они пошлее, Цивилизация — для них фетиш, Но недоступна им ее идея. Как перед ней ни гнитесь, господа, Вам не снискать признанья от Европы: В ее глазах вы будете всегда Не слуги просвещенья, а холопы.

В разлуке есть высокое значенье: Как ни люби, хоть день один, хоть век, Любовь есть сон, а сон — одно мгновенье, И рано ль, поздно ль пробужденье, А должен наконец проснуться человек...

...и чем простосердечней, Тем кажется виновнее она... Таков уж свет: он там бесчеловечней, Где человечно-искренней вина.

Она сидела на полу И груды писем разбирала, И, как остывшую золу, Брала их в руки и бросала. Брала знакомые листы И чудно так на них глядела, Как души смотрят с высоты На ими брошенное тело... О, сколько жизни было тут, Невозвратимо пережитой! О, сколько горестных минут, Любви и радости убитой!.. Стоял я молча в стороне И пасть готов был на колени, — И страшно грустно было мне, Как от присущей милой тени.