Николай Яковлевич Агнивцев

Вы помните былые дни, Когда вся жизнь была иною?! Как были праздничны они Над петербургскою Невою!! Вы помните, как ночью, вдруг, Взметнулись красные зарницы И утром вдел Санкт-Петербург Гвоздику юности в петлицу?.. Ах, кто мог знать, глядя в тот раз На двухсотлетнего гиганта, Что бьет его последний час На Петропавловских курантах!.. И вот, иные дни пришли! И для изгнанников дни эти Идут вдали от их земли Тяжелой поступью столетий! . . Вы помните былые дни, Когда вся жизнь была иною?! Как были праздничны они Над петербургскою Невою!..

Поймете ль вы, чужие страны, Меня в безумии моем?.. Ведь это Юность из тумана Мне машет белым рукавом!.. Последним шепотом привита, От Петербурга лишь одна Осталась мне — всего лишь эта Коробка спичек Лапшина...

Был день и час, когда уныло Вмешавшись в шумную толпу, Краюшка хлеба погрозила Александрийскому столпу!.. Как хохотали переулки, Проспекты, улицы!... И вдруг Пред трехкопеечною булкой Склонился ниц Санкт-Петербург!.. И в звоне утреннего часа Скрежещет лязг голодных плит!.. И вот от голода затрясся Елизаветинский гранит!.. Вздохнули старые палаццо... И, потоптавшись у колонн, Пошел на Невский продаваться Весь блеск прадедовских времен!.. И сразу сгорбились фасады... И, стиснув зубы, над Невой Восьмиэтажные громады Стоят с протянутой рукой!.. Ах Петербург, как страшно-просто Подходят дни твои к концу!.. — Подайте Троицкому мосту, — Подайте Зимнему Дворцу!..

Вы не бывали на канале? На погрузившемся в печаль Екатерининском канале, Где воды тяжелее стали За двести лет бежать устали И побегут опять едва ль... Вы там наверное бывали? А не бывали — очень жаль! Эрот в ночи однажды, тайно Над Петербургом пролетал, И уронил стрелу случайно В Екатерининский канал. Старик-канал, в волненьи странном, Запенил, забурлил вокруг И вмиг — Индийским океаном Себя почувствовал он вдруг!.. И заплескавши тротуары, Ревел, томился и вздыхал О параллельной Мойке старый Екатерининский канал... Но, Мойка — женщина. И бойко Решив любовные дела, - Ах!... — Крюкову каналу Мойка Свое теченье отдала!.. Ужасно ранит страсти жало!.. И пожелтел там, на финал, От козней Крюкова канала Екатерининский канал!..

Рассветает! Даль зовет В вихри звоном санным!.. Тройка стынет у ворот... — «Ну-ка, Петр, к цыганам!»... Гаркнул зычно Петр: «Па-а-а-ди!» (Парень он таковский!) И остался позади Каменноостровский!.. Лейб — гycapскиe усы Вмиг заиндевели... И уткнулись все носы В серые шинели!.. И, сквозь снежный адамант, Для лихой попойки, Залетели в «Самарканд» Взмыленные тройки! — «Тусса! Тусса! Тусса! «Мэкамам чочо!.. «Це-е-еловаться горячо!»...

Кулебяка «Доминика», Пирожок из «Квисисаны», «Соловьевский» бутерброд... Вот триптих немного дикий, Вот триптих немного странный, Так и прыгающий в рот!.. Каждый полдень, хмуря лики, Предо мною из тумана Трое призраков встает: — Кулебяка «Доминика», Пирожок из «Квисисаны», «Соловьевский» бутерброд!..

И тянет, в страсти неустанной, К тебе весь мир уста свои, Париж Гюи-де-Мопассана, Париж смеющейся любви! И я везу туда немало Добра в фамильных сундуках: И слитки золота с Урала, И перстни в дедовских камнях! Пускай Париж там подивится, Своих франтих расшевеля, На чернобурую лисицу, На горностай и соболя! Но еду все ж с тоской в душе я. Дороже мне поклажи всей Вот эта ладанка на шeе, В ней горсть родной земли моей! Ах, и в аллеях Люксембурга И в шуме ресторанных зал - Туманный призрак Петербурга Передо мной везде стоял!.. Пусть он невидим! Пусть далек он! Но в грохоте парижских дней Всегда, как в медальоне локон, Санкт-Петербург — в душе моей!

В Париж! В Париж! Как странно-сладко Ты, сердце, в этот миг стучишь!.. Прощайте, невские туманы, Нева и Петр! — В Париж! В Париж! Там — дым вceмиpногo угара, Rue de la Paix, Grande Opera, Вином залитые бульвары И — карнавалы до утра! Париж — любовная химера! Все пало пред тобой уже! Париж Бальзака и Бодлера, Париж Дюма и Беранже! Париж кокоток и абсента, Париж застывших Луврских ниш, Париж Коммуны и Конвента И — всех Людовиков Париж! Париж бурлящего Монмартра, Париж Верленовских стихов, Париж штандартов Бонапарта, Париж семнадцати веков!

Когда тебя увижу, вдруг, Вмиг под дрожащей пеленою Весь старый пышный Петербург Встает, как призрак, предо мною: Декабрьских улиц белизна, Нева и Каменноостровский, И мирный говор Куприна, И трели Лидии Липковской; И пробка шумного «Аи», И Вильбушевич с Де-Лазари; Пажи бессменные твои - На пианино, и гитаре; И — всех встречающий дом твой, Где не слыхали слова: «Тише!» И — неразрывные с тобой Александринские афиши!.. Ты — знамя юности моей, Тебя несу в душе доныне!.. Ты — отблеск петербургских дней На приютившей нас чужбине!

В Константинополе у турка Валялся, порван и загажен, «План города С.-Петербурга» («В квадратном дюйме — 300 сажень...») И вздрогнули воспоминанья, И замер шаг, и взор мой влажен... В моей тоске, как и на плане: — «В квадратном дюйме — 300 сажен!..

Букет от «Эйлерса!»... Вы слышите мотив Двух этих слов, увы, так отзвеневших скоро?.. Букет от «Эйлерса,» — того, что супротив Многоколонного Казанского собора!.. И помню я: еще совсем не так давно, - Ты помнишь, мой букет? — как в белом-белом зале На тумбочке резной у старого панно Стоял ты в хрустале на Крюковом канале? Сверкала на окне узоров льдистых вязь, Звенел гул санного искрящегося бега, И падал весело декабрьский снег, кружась! Букет от «Эйлерса» ведь не боялся снега!.. Но в три дня над Невой столетье пронеслось! Теперь не до цветов! И от всего букета, Как срезанная прядь от дорогих волос, Остался лишь цветок засушенный вот этот!.. Букет от «Эйлерса» давно уже засох!.. И для меня теперь в рыдающем изгнаньи В засушенном цветке дрожит последний вздох Санкт-петербургских дней, растаявших в тумане!

И, опершись на колоннады, Встают незыблемой чредой Дворцов гранитные громады Над потемневшею Невой!.. Звенят проспекты и бульвары, И в бесконечности ночей На влажных плитах тротуара Дробится отсвет фонарей...

Аy, века! Ах, где ты, где ты - Веселый век Елизаветы, Одетый в золото и шелк?! Когда, в ночи, шагая левой, Шел на свиданье, как Ромео, К Императрице целый полк; Когда на царском фестивале Сержанты томно танцевали С Императрицей менуэт... — Любила очень веселиться Веселая Императрица Елисавет! Ау, века! Ах, где ты, где ты - Веселый век Елизаветы, Когда на площади Сенной, Палач в подаренной рубахе К ногам Царицы с черной плахи Швырнул язык Лопухиной!.. И крикнул с пьяною усмешкой: — " Эй, ты, честной народ, не мешкай Кому язык? Берешь, аль нет?! "

Вы помните тот вечно-звонный Неугомонный красный дом, Вздымающий свои фронтоны В великолепии своем? Где с давних пор в росейском мраке, На целый миp, средь этих зал, Российской Мысли вечный факел Неугасаемо пылал; Где каждый год, в звенящем гаме Под неустанный смех и спор, Двадцатилетними глазами Сверкал гигантский коридор!.. Там, под гуденье аудиторий, Средь новых лиц и новых дней, Вздыхает в старом коридоре Тень мертвой Юности моей...

Под сенью греческаго флага, Болтая с капитаном Костой, Средь островов Архипелага Мне вспомнился Елагин остров! Тот самый сухопутный остров, Куда без всяких виз французских, Вас отвозил легко и просто Любой извозчик петербургский... И в летний день, цветами пестрый, И в индевеющие пурги - Цвети, цвети, Елагин остров, Цветок в петлице Петербурга!

Ужель наступит этот час На Петропавловских курантах, Когда столица в первый раз Заблещет в этот страшный час В слезах, как ранее в бриллиантах?! Ужель наступить этот час На Петропавловских курантах?.. Ужель наступит этот год Над Петербургом вечно-звонным, Когда гранит во прах падет И кровь забрызжет небосвод И ахнет твердь гранитным стоном?! Ужель наступить этот год Над Петербургом вечнo-звонным?..

Белой ночью белый ландыш Я воткну, грустя, в петлицу И пойду за белой сказкой В белый призрачный туман... Посмотрите, посмотрите, У Цепного моста кто-то В старомодной пелерине Неподвижно смотрит вдаль... Господин в крылатке тихо Про него шепнул другому: — «Николай Васильич Гоголь - Сочинитель «Мертвых душ»... У Сената, сдвинув брови, Гнет сверкающую шпагу Незнакомец в треуголке С пистолетом при бедре... Отчего так странно-бледен Незнакомец в треуголке? Отчего сжимает петля Золоченый воротник?.. Чу! К нему, гремя оружьем, С двух сторон подходят двое. Подошли: «Полковник Пестель, Нас прислал к вам Государь»! Белой, мертвой странной ночью, Наклонившись над Невою, Вспоминает о минувшем Странный город Петербург!

Посмотрите, посмотрите, Вот задумался о чем-то Незнакомец в альмавиве, Опершись на парапет... С Петропавловской твердыни Бьют петровские куранты, Вызывая из могилы Беспокойных мертвецов! И тотчас же возле арки, Там, где Зимняя Канавка, Белый призрак Белой Дамы Белым облаком сошел. . . Зазвенели где-то шпоры, И по мертвому граниту К мертвой даме на свиданье Мчится мертвый офицер! . . — «Герман?!»-»Лиза?..» И, тотчас же, Оторвавшись от гранита, Незнакомец в альмавиве Гордый профиль повернул. — Александр Сергеич, вы ли, Вы ли это?... Тот, чье Имя Я в своих стихах не смею До конца произнести?! Белой, мертвой странной ночью, Наклонившись над Невою, Вспоминает о минувшем Странный город Петербург...

Но больше, чем все кавалеры, Меня волнует до сих пор Неведомого офицера Мне по плечам скользнувший взор! И я ответила ему бы, Но тут вот, в довершенье зол, К нему, сжав вздрогнувшия губы, Мой муж сейчас же подошел!.. Pardon! Вы, кажется, спросили Кто муж мой? Как бы вам сказать. В числе блистательных фамилий Его, увы, нельзя назвать... Но он в руках моих игрушка! О нем слыхали вы иль нет? Александр Сергеич Пушкин, Камер-юнкер и поэт!..

У нее — зеленый капор И такие же глаза; У нее на сердце — прапор, На колечке — бирюза! Ну и что же тут такого?.. Называется ж она Марь-Иванна Иванова И живет уж издавна - В том домишке, что сутулится На углу Введенской улицы, Позади сгоревших бань, Где под окнами — скамеечка, А на окнах — канареечка И — герань! Я от зависти тоскую! Боже правый, помоги: Ах, какие поцелуи! Ах, какие пироги!.. Мы одно лишь тут заметим, Что, по совести сказать, Вместе с прапором-то этим Хорошо бы побывать.

Ах, я устала, так что даже Ушла, покинув царский бал!.. Сам Император в Эрмитаже Со мной сегодня танцевал! И мне до сей поры все мнится: Блеск императорских погон, И комплимент Императрицы. И Цесаревича поклон. Ах, как мелькали там мундиры! (Знай только головы кружи!) Кавалергарды, кирасиры, И камергеры, и пажи!

Смерть с Безумьем устроили складчину! И, сменив на порфиру камзол, В Петербург прискакавши из Гатчины, Павел 1-ый взошел на престол. И, Судьбою в порфиру укутанный, Быстрым маршем в века зашагал, Подгоняя Россию шпицрутеном, Коронованный Богом капрал. Смерть шепнула Безумью встревоженно:- «Посмотри: видишь гроб золотой? В нем Россия Монархом положена, Со святыми Ее упокой!» Отчего так бледны щеки девичьи Рано вставших Великих Княжон? Отчего тонкий рот Цесаревича Дрожью странною так искривлен? Отчего тяжко так опечалена Государыня в утрешний час? И с лица побледневшего Палена Не отводит испуганных глаз?.. Во дворце не все свечи потушены, Три свечи светят в гроб золотой: В нем лежит Император задушенный! Со святыми Его упокой!

«Кюба!» «Контан!» «Медведь!» «Донон!» Чьи имена в шампанской пене Взлетели в Невский небосклон В своем сверкающем сплетеньи!.. Ужель им больше не звенеть?!.. Ужель не вспенят, как бывало, «Кюба», «Контан», «Донон», «Медведь» Свои разбитые бокалы?!.. Пусть филистерская толпа Пожмет плечами возмущенно - Нет Петербурга без «Кюба!» Нет Петербурга без «Донона»...

То упадая, то взлетая, С Невы на целый мир кругом Сверкает Павлова 2-ая Алмазно-блещущим носком. А «Летний Буфф»!! Ах, в исступленьи, До Невского несется «bis», Когда там с Вяльцевой в «Елене» Играет Северский — Парис... Скороговорщиком затейным Во всю резвится второпях, Курихин Федя на Литейном В ста восемнадцати ролях! Но, чу... Часы!... Как быстро осень Спускает с неба вечера!.. На Петропавловке бьет «8» И мне в «Мариинский» пора! Сейчас, как мухи на бисквите, Все дамы — там!... Наперечет! — Ах, там ведь Собинов, поймите, Сегодня «Ленского» поет!

Но в Вечность огненным закатом Ушли былые времена. И, ныне, в 910-ом Иные встали имена. И, стариков своих не выдав, Неколебимы средь толпы Варламов, Ходотов, Давыдов - «Александринские» столпы... Ах, Петербург, в борьбе с судьбою, В глазах все небо затая, Горит лампадой пред тобою Комиссаржевская твоя.