Роберт Фрост

Жизнь неподвижна, говорят одни, Молниеносна, говорят другие, А жизнь течёт по руслу, как река, Течёт печально и неторопливо, Чтоб пустоту наполнить пустотой.

... Не изменишь плачем Тот факт, что все мы ничего не значим, Все постепенно отойдём во тьму, Что страсть, надежда, слава и богатство Уйдут гуськом в кладбищенское братство - В компанию к таланту и уму.

Ведь если солнце — главный чародей, То и луна, конечно же, колдунья.

Впустую много тратится усилий, И в этом смысл определённый есть.

На ощупь я ночью по дому прошёл, Ловя, как слепой, еле слышные звуки, Я шёл осторожно, но, видимо, руки Пошире, чем надо, при этом развёл, Не видя, что дверь приоткрыта, впотьмах, И дверь между рук прямо в лоб мне — шарах! - Да так, что едва устоял на ногах! Должно быть, и правда привычная связь Людей и вещей в наши дни пресеклась.

«Я очень далеко забрёл, гуляя, Сегодня днём, Вокруг Стояла тишина такая... Я наклонился над цветком, И вдруг Услышал голос твой, и ты сказала Нет, я ослышаться не мог. Ты говорила с этого цветка На подоконнике, ты прошептала... Ты помнишь ли свои слова?» «Нет, это ты их повтори сперва». «Найдя цветок, Стряхнув с него жука И осторожно взяв за стебелёк, Я уловил какой-то тихий звук. Как будто шёпот «приходи» - Нет, погоди, Не спорь, — ведь я расслышал хорошо!» «Я так могла подумать, но не вслух». «Я и пришёл».

Что человек? Ничто — или предмет Господних умилений и печалей. Философ шёл путем универсалий И абсолютных истин видел свет - А в них, как годы жизни показали, Ни истины, ни абсолюта нет. У кролика в цилиндре свой секрет.

Заглохшей тропкой травяной Слова читать на камне плит Бывает, забредёт живой, Но мёртвым путь сюда закрыт. И вот гласит надгробный стих: «Те, кто сегодня средь живых, Вот эти надписи прочтут, Назавтра тоже будут тут».

Снег с неба — с ночью наперегонки, - И прошлое как поле у реки: Как будто всё схоронено под снегом, Лишь кое-где желтеют колоски. Леса вокруг не ведают утрат. Животные и люди в норах спят. За жизнь я зацепиться забываю, Невольным одиночеством объят. <...> Поэтому пугаете напрасно Тем, что миры безмерны и безгласны И небеса мертвы. Здесь, за дверьми, Пространства столь же пусты и ужасны.

Дипломат — человек, всегда помнящий о дне рождения женщины, но никогда не знающий, сколько ей лет. (Дипломат — это человек, который помнит о дне рождения дамы, но забывает о ее возрасте.)

Над этим миром, мрачен и высок, Поднялся лес. Средь ледяных дорог Лишь он царит. Забились звери в норы, А я-не в счет. Я слишком одинок. От одиночества и пустоты Спасенья нет. И мертвые кусты Стоят над мертвой белизною снега. Вокруг — поля. Безмолвны и пусты. Мне не страшны ни звезд холодный свет, Ни пустота безжизненных планет. Во мне самом такие есть пустыни, Что ничего страшнее в мире нет.

А наверху, в пространстве неземном, Часы, что отмеряют нам века, Внушали: Время — над добром и злом. Ночь, я с тобой воистину знаком!

Любимое мы любим без причин.

Но разве покорна душа Измене, что в мире творится? Но разве согласна она В опавшие листья зарыться? И лето пройдет, и любовь, Но с этим вовек не смириться.

Моя Печаль всё шепчет мне О днях осеннего ненастья, Что краше не бывает дней - Деревья голые в окне, Луг, порыжевший в одночасье... <...> Нагие сучья на ветру, Туманы, вязкая землица - И снова шепчет: всё к добру, И если я глаза протру, То не смогу не согласиться. Как объяснить, что не вчера Я полюбил ноябрь тоскливый. И стоит ли... Моя сестра, Печаль... Ненастная пора Со слов твоих — вдвойне красивей.

На последнем пороге, Не прощаясь, стою, Я на этой дороге Башмаков не собью. Что ушел — не грустите, Не моя тут вина, Мне грехи отпустите За стаканом вина. Now I out walking The world desert, And mу shoe and mу stocking Do mе no hurt. I leave behind Good friends in town. Let them get well-wined And go lie down.

Господи, это небо Нравилось мне любым, Пасмурным и свирепым, Кротким и голубым. <...> Тяга моя к любому Из этих небес должна, Что к первому, что к седьмому, Быть все же вознаграждена. <...> Но все-таки втайне верю, Такой, так сказать, каприз, Что буду, по крайней мере, Отправлен вверх, а не вниз.

Полна сарказма, в страхе нас держа, Наука предпочла бы точно знать, Как мы отсюда думаем бежать? С ней, нас подведшей к пропасти, дружа, Уж не её ли станем мы просить Нам указать, как можно до звезды Космические проложить мосты И световые годы отменить? Хотя при чём Наука здесь? — Любой Укажет нам любитель путь прямой. Путь тот же, что мильоны лет назад, Когда пришли сюда мы наугад - Конечно, если помнит кто-нибудь, Я, например, не помню, вот в чем суть.

Мораль. Хотя мораль какая ж тут? Всем тем, кто в одиночестве идут, Отвергнув помощь-так они горды, Не избежать в конце концов беды.

Ты понимал, что тот судья не прав, Кто сам свою эпоху обвиняет, Кто судит, выше времени не став. <...> Мы изнутри судить свой век не можем. Однако — для примера — предположим, Что он и в самом деле нехорош, Ну что ж, далекий мой собрат, ну что ж! <...> Мне слышится, как ты вступаешь в пренья: Есть гниль своя в любые времена, Позорный мир, бесчестная война. <...> Ну, наконец приехали! Маршрут, Для всех философов обыкновенный: С какой они посылки ни начнут, Опять к универсалиям придут, Сведут в конце концов на Абсолют И ну жевать его, как лошадь-сено. А для души — что этот век, что тот. <...> Утрата жизни, денег иль рассудка, Забвенье, боль отверженной любви - Я видел все. Господь благослови...

На этом свете не поймёшь, Что лучше — правда или ложь.

Любовь Земле принадлежит, Привычен ей объятий плен, Уютно под защитой стен. А Мысль оград и уз бежит, На крыльях дерзостных парит. В снегу, в песках, в глуши лесной Проложены Любви следы, Ей не в обузу все труды. Но Мысль, избрав удел иной, С ног отряхает прах земной.

Мы любим скрытничать, хотя Душе и боязно скрываться. Так неотысканным дитя Боится, спрятавшись, остаться. We make ourselves а place apart Behind light words that tease and flout, But oh, the agitated heart Till someone really find us out.