Андрей Платонович Платонов

Не томись над книгой. Если бы там было что серьёзное, люди давно обнялись бы друг с другом.

Родившись, он удивился, и так прожил до старости.

... Пусть он лучше злится, раз он вправду живет на свете.

Вы не волнуйтесь, товарищ следователь... Тут действовали факты внутри человека, а вы искали их только снаружи. Но вы сумели понять свой недостаток и поступили с Мальцевым как человек благородный. Я вас уважаю.

Он вел состав с отважной уверенностью великого мастера, с сосредоточенностью вдохновленного артиста, вобравшего весь внешний мир в свое внутреннее переживание и поэтому властвующего над ним.

— Вы следователь… — Вы должны знать про человека все, и даже то, чего он сам про себя не знает...

Вся философия есть способ самозащиты угнетённых людей против угнетателей, путём поисков такого слова, чтоб их угнетали не до смерти, чтоб слово это подействовало на угнетателей особым, неизвестным магическим способом — но чёрта с два это выйдет.

У меня личный пессимизм, а оптимизм — весь социальный.

Люди давно выдумали все мысли, все думы наши старые, только чувства всегда новые.

...всё равно истины нет на свете или, быть может, она и была в каком-нибудь растении или в героической твари, но шёл дорожный нищий и съел то растение или растоптал гнетущуюся низом тварь, а сам умер затем в осеннем овраге, и тело его выдул ветер в ничто.

Иванов. Чего тебе — всё-таки? Моя жена не железная копилка для добродетели... Все люди, брат, сейчас раненые, — зачем же упрекать жену, если её поранила жизнь и судьба. Не одни же осколки и пули бьют человека. Белоярцев. Так-то оно так... Моргунов. А сердце всё же свербит! Сердце ведь сволочь!

Жизнь сразу превратила меня из ребёнка во взрослого человека, лишая юности.

Колокольная музыка, так же как и воздух ночи, возбуждала чевенгурского человека отказаться от своего состояния и уйти вперед; и так как человек имел вместо имущества и идеалов лишь пустое тело, а впереди была одна революция, то и песня колоколов звала их к тревоге и желанию, а не к милости и миру.

<...> человек, кормивший ее с детства, никогда не евший сахара, чтоб она ела его.

Люди умирают потому, что они болеют одни и некому их любить.

Музыка всегда играет ради победы, даже когда она печальная.

Человек болтлив, когда ему нечего сказать. Многие длинноты происходят из-за недостаточности мыслей и чувств.

Ничего особенного, в самом деле, не будет, если даже умереть, — уже тысячи миллиардов душ вытерпели смерть и жаловаться никто не вернулся.

В человеке еще живет маленький зритель — он не участвует ни в поступках, ни в страдании — он всегда хладнокровен и одинаков. Его служба — это видеть и быть свидетелем, но он без права голоса в жизни человека, и неизвестно, зачем он одиноко существует. Этот угол сознания человека день и ночь освещен, как комната швейцара в большом доме. Круглые сутки сидит этот бодрствующий швейцар в подъезде человека, знает всех жителей своего дома, но не один житель не советуется со швейцаром о своих делах. Жители входят и выходят, а зритель-швейцар провожает их глазами. От своей бессильной осведомленности он кажется иногда печальным, но всегда вежлив, уединен и имеет квартиру в другом доме. В случае пожара швейцар звонит пожарным и наблюдает снаружи дальнейшие события.