Бертольд Брехт

В тот огромный новый день, от любимой выйдя, только радостных людей, только их я видел.

Когда американский солдат рассказал мне о том, как упитанные немки из буржуазных семей продавались за сигареты, а немки попроще — за шоколад, и о том, как неподкупны русские женщины, изголодавшиеся в немецком рабстве, — я испытывал гордость.

Вставай, изможденный! Силен только тот, кто никого не покинул. Возвращайся снова и снова, ковыляй, ползи, пробивайся, но приведи отставшего.

Наша финская приятельница рассказала нам за бутылкой вина, как война опустошила ее вишневый сад. Оттуда, она сказала, вино, которое мы пьем. Мы опорожнили стаканы в память о расстрелянном вишневом саде.

Как дюжи эти мясники и ражи. Они идут — им только волю дай! Хочу им крикнуть: стойте! Но на страже Мой страх, и вдруг я восклицаю: «Хайль!» Не по душе мне низость, но сейчас В своем искусстве я бескрыл и сир, И в грязный мир я сам добавил грязь Тем самым, что одобрил грязный мир.

Дубинка надо мной. Куда от мира деться? Он день и ночь со мной, и понял я тогда, Что мясники, как мясники — умельцы, И на вопрос: «Ты рад?» — я вяло крикнул: «Да». Трус лучше мертвеца, а храбрым быть опасно. И стал я это «да» твердить всему и вся. Ведь я боялся в руки им попасться И одобрял все то, что одобрять нельзя.

А вы учитесь не смотреть, но видеть, Учитесь не болтать, а ненавидеть. Хоть человечество и было радо, Отправив этих выродков налево, Торжествовать пока еще не надо: Еще плодоносить способно чрево, Которое вынашивало гада.

Семья — основа всей нравственности, это тебе всякий скажет. А основа семьи — любовь, это я тебе говорю! Если бы не было семьи, люди попросту пожирали бы друг друга и в мире вообще не существовало бы приличных отношений. Как мы ни стараемся, мы не можем постоянно вести себя так, как нам хочется, — даже в области религии, но семью нужно оставить в покое. Оттого-то она и является крепчайшим оплотом, и женщина никогда не забудет первого мужчину, которому она принадлежала.

Руководить государством — задача нравственного порядка.

Войны нельзя предотвратить, равно как и кризисы.

Как трудно стало обладать женщиной. <...> Когда-то муж возвращался с охоты на два часа раньше, чем было условлено, и находил в постели своей супруги какого-нибудь этакого пухлого красавчика. Что я говорю — в постели? Достаточно было застать ее в комнате вдвоем с мужчиной, и все уже было ясно. А в наши дни деловая жизнь вынуждает ее, хочет она того или не хочет, демонстрировать мужчинам свои икры, а в некоторых конторах занимаются любовью с такой же легкостью, как моют руки, — главным образом для того, чтобы украсть у нас, работодателей, несколько минут рабочего времени! Можно ли думать о разоблачениях, когда супружеская измена так же мало бросается в глаза и столь же мало значит, как мытье рук?

Неужели <...> то, что мужчина уже однажды обладал женщиной, в самом деле играет такую большую роль? Так ли уж много значит это первое, обычно далеко не совершенное объятие? Поневоле приходится признать, что мужчине свойствен некий инстинкт повелителя, заставляющий его находить высшее наслаждение в порабощении женщины, в победе над ней! Иначе чем же можно объяснить это удивительное безразличие после акта обладания? Это чувство возникает даже и в тех случаях, когда речь идет о женщине, которую ты не лишал невинности.

Маленькие люди очень склонны объяснять постигшую их катастрофу причинами высшего порядка.

Можно быть свободным и в стенах тюрьмы. <...> Свобода — это явление духовное. Кто ею обладает, у того никто и никогда ее не отнимет. Как это сказал поэт? В цепях свободен! Есть люди, которые не свободны и за воротами тюрьмы. Тело можно заковать в цепи, дух — никогда. Мысль свободна!

Подлость, как видно, вообще не имеет границ.

...война вызывает не только подъем чувств, но и значительное деловое оживление. Она влечет за собой множество бед, но деловые люди обычно не имеют оснований жаловаться на нее.

Любовь — это не страхование старости. Кто уступает любви, тот разделяет удовольствие, получаемое от любви.

У человека должно быть хотя бы на два гроша надежды, иначе жить невозможно.

Шагают бараны в ряд, Бьют барабаны, - Кожу для них дают Сами бараны. Мясник зовет. За ним бараны сдуру Топочут слепо, за звеном звено, И те, с кого давно на бойне сняли шкуру, Идут в строю с живыми заодно.

Мамаша Кураж. Плохой, видать, командующий! Повар. Обжорливый, а почему плохой? Мамаша Кураж. Потому плохой, что ему храбрые солдаты нужны. Хорошему — ему на что такие храбрые? У него план кампании хороший, он любыми обойдётся. Уж я знаю, где заведут речь про доблесть всякую, там дело дрянь.

На стенке висит японская скульптура — Резная из дерева маска злого духа, расписанная золотым лаком. Я сочувственно рассматриваю Набухшие вены на лбу, свидетельствующие, Как это тяжко и трудно — быть злым.