Дмитрий Емец

Маркиз поклонился с хорошо сдерживаемой иронией. — Приступайте к своим обязанностям, господа! — произнес он. Санитары не заставили просить себя дважды. Они сомкнулись и увели его.

– ... Решай! Ты отрекаешься от пчелы, я ее забираю, потом ухожу, и на этом наше общение заканчивается. – Да… – Да? Ты согласен? – Да пошел ты! – договорил Макар.

Когда женщина ушла, надо быстро-быстро закрыть за ней дверь. Тогда женщина моментально остановится и начнет быстро возвращаться, притворившись, что что-то забыла.

— Когда ты будешь? — Я совсем близко, — уклончиво отозвалась Окса. — Я не спрашиваю, близко ты или далеко. Я спрашиваю: когда ты будешь? — Я в двух шагах. — В двух шагах от меня дерево! Ты что, на дереве?

— Не вскакивай! Очень прошу! Моргни два раза, чтобы я убедился, что ты меня понимаешь! Рина моргнула два раза, стараясь притвориться вменяемой. Мало-помалу боль отступала. Она вновь понимала смысл слов. — Почему я не должна вскакивать? — спросила она. — Потому что я ненавижу глушить девушек саперной лопаткой! — Жалко? — А ты думала, не жалко? А если ручка треснет? — заметил он.

— Меня похоронили? Где? — Ну, тебе проще вспомнить…

— Да, в общем, ничего ты не натворил. Ты совершил подвиг. — Какой подвиг? — Хороший подвиг, — уклонился от описания Ул. — Правда, есть, чудо былиин, небольшая проблема! Можно сказать, карликовая! — Какая? — с облегчением спросил Сашка. Иметь дело с карликовой проблемой было не так страшно, как с большой. — Да такая вот проблема… Убили тебя.

– У меня есть муж! – торжественно сказала Мамася. Она принадлежала к числу тех женщин, которые всякому новому человеку обязательно сообщают, что у них есть муж. Долбушин пошарил глазами по кухне, но мужа не обнаружил. Возможно, он спрятался за батареей. – Поздравляю! А у меня вот мужа нет, – сказал Долбушин.

— Ой, птички какие хорошенькие! За нами летят! — Это вороны. Они ждут, пока мы сдохнем!

Удоволь­ствие тем острее, чем более краткий характер оно имеет.

— ... скажи: парню, который устанавливает спутниковые тарелки, сильно нужно иметь в своем фургончике топор? – Ну мало ли. Забить чего-нибудь, – допустил Афанасий. – Топором четырнадцатого века с серебряной чеканкой можно забить только кого-нибудь!

– Ну спасибо тебе большое! – Свое «большое спасибо» ты говоришь таким тоном, словно оно карликовое, – миролюбиво заметил Гамов. – Почему бы тогда не говорить: «Карликовое тебе спасибо»? – Да нипочему! Лилипутское тебе пожалуйста! – проворчала Рина.

Тут, как и в других делах шныров, на первый план проступало абсолютное доверие. Даже, как часто казалось Рине, избыточное и опасное доверие. Вроде как с Адамом и Евой. Зачем яблоко в раю висело в свободном доступе? Небольшая решеточка вокруг дерева с пропущенным током, минимальные меры предосторожности, и человек до сих пор сидел бы в раю. Но ведь это было бы уже совсем не то.

— Я в сказке! — сказала себе Рина и тотчас, проехав ногой на стеклянном гололеде, села копчиком на асфальт. Несколько секунд она просидела в глубочайшем недоумении и обиде на мир. Потом сказала себе: «А кто мне обещал, что в сказке не будет неприятностей?» — и продолжила свой путь.

Гавр носился по вещам Гамова, с интересом принюхиваясь к консервам. – Бегать! – велела ему Рина. – Мусорить! Топтаться! Совать нос в чужую еду! Умница! Послушный мальчик! Последнее время она следовала золотому правилу полководца: отдавать войскам только те приказы, которые они исполнят. Лучше уж так, чем орать Гавру: «Сидеть!» и потом бессильно наблюдать, как он носится.

Ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Я потомственный патологический гуманитарий. Я даже мотоцикл завожу словами: «мотоцикл, заведись!», а не ключом, – с гордостью сообщила Рина.

– Это ты виноват! – опережая его, заявила Рина. – Почему я? – Еще не придумала. Когда придумаю – скажу…

– Что – это – такое? – раздельно спросил Долбушин. Телохранитель Андрей медлил с ответом. Елку сложно перепутать с арбалетом или с кухонным столом. Тяжелый зонт ударил по паркету. – Я спрашиваю: что это? – нетерпеливо повторил глава финансового форта. – Ну так же… елка! – И что она тут делает? – Завтра первое января! – осторожно ответил Андрей. Долбушин прищурился: – Считаешь, без елки я об этом не узнал бы? А когда тебе потребуется тонко намекнуть, что завтра Восьмое марта, ты повесишь у меня на двери портрет Розы Люксембург?

Нельзя быть злым в добрую полосочку и добрым в злую полосочку.

Ненависть — это бомба, которая разрушает прежде всего того, кто ее бросает.

Мы без остатка в том, что любим.

Тупо и нездорово любить того, кто тебе даже и не друг, кому ты элементарно по-человечески не доверяешь.

Главная способность человека — способность увлекаться, заблуждаться и совершать ошибки. Когда она исчезает, значит, человек умер. Если же ее никогда не было — значит, он никогда и не жил.

Плясать под чужую дудку — дело тех, у кого нет своего барабана.

Постепенно, шаг за шагом, уступка за уступкой, размывать способность удивляться и ужасаться, отодвигать границу дозволенного, пока, наконец, дозволенность не станет вседозволенностью.