Харуки Мураками | 1352 цитаты

Я лишь знаю, что человек с подносом на голове не сможет задирать голову к небу.

Если разобраться, меня здесь быть не должно.

Если я в свои тридцать лет опять врежусь на всей скорости в баскетбольную стойку или проснусь под виноградной полкой с бейсбольной перчаткой под головой — что я вскрикну на этот раз? Не знаю. Нет, пожалуй, вот что: «Эй, мне здесь не место!».

Но даже так что-то не шло из головы. Что-то мизерное, такое даже не выразишь словами. Это что-то где-то явно было утеряно. И я это понимал. Что-то утеряно. Потребовалось пятнадцать минут, чтобы понять, что же это такое. В конце я сделал непростительную ошибку. Дурацкую и бессмысленную. По части бессмысленности эта ошибка — чистый гротеск. Короче, я посадил ее на кольцевую линию Яманотэ не в ту сторону.

Всё, что у нас было общего — обрывок давно умершего времени.

Разные потакания и деньги на карманные расходы еще не есть решающий фактор в том, чтобы ребенок испортился. Самое главное: кто отвечает за то, чтобы ребенка не облучали всевозможные деформированные эмоции, вызревающие в окружающих взрослых. Если все отступились от этой ответственности и ребенок видит вокруг одни умильные лица, то такой ребенок определенно испортится. Это как сильные ультрафиолетовые лучи, что поджаривают обнаженное тело на полуденном летнем пляже — нежному, новорожденному «эго» наносится непоправимый вред. Вот в чем основная проблема. А то, что ребенка балуют или дают слишком много денег — это лишь побочный, сопутствующий элемент.

Своей жизнью мало-помалу мы пестуем смерть. Но это — лишь одна из истин, которые мы должны усвоить.

Человек раз соврет — и нужно продолжать врать дальше. Это синдром лжи. Но у большинства людей, страдающих этим синдромом, ложь — невинная, и все окружающие об этом знают. А с ней все было иначе. Она врала, причиняя боль другим, только чтобы прикрыть себя, она использовала все, что возможно. Выбирала, кому врать, а кому — нет. Например, если врать матери или близким подругам, ложь быстро разоблачат. Здесь она себя сдерживала. Когда ничего не оставалось, врала, но с большой осторожностью. Так, чтобы наверняка не поняли. А если её ловили на враках, лила из своих красивых глаз крокодильи слезы, отнекиваясь или извиняясь. Несчастным голоском. Кто на такое будет сердиться?

— Мне тоже когда-то было двадцать. Давным-давно, — сказала Рэйко. — Веришь? — Верю... Конечно. — От всего сердца? — От всего, — рассмеялся я. — Ну, не такая, как Наоко, но я тоже была ничего себе... в ту пору. Без морщин. — Мне нравятся такие морщины. — Спасибо. Но впредь знай — женщинам нельзя говорить: «У вас очаровательные морщины». Только я рада таким словам. — Буду знать.

Не набив ни одной шишки, теряют то, без чего не может состояться личность.

— Думай, что жизнь — коробка с печеньем. Я несколько раз кивнул — а затем посмотрел в лицо Мидори. — Наверное, у меня не все в порядке с головой, но иногда я тебя совершенно не понимаю. — В коробке с печеньем есть печенюшки любимые, и не очень. Съешь первым делом самые вкусные — останутся лишь те, что особо не любишь. Когда мне горько, я всегда думаю об этой коробке. Потерпишь сейчас — проще будет потом. Вот и выходит, что жизнь — коробка с печеньем.

Ненавижу весь день сидеть у телефона и ждать, когда позвонят. Тем более — в одиночестве. Так и кажется: тело начинает постепенно разлагаться. Распадается, тает и превращается в вязкую зеленую жидкость, а она впитывается в землю. Остается только одежда. Такое вот чувство, когда приходится весь день ждать звонка.

Вот какая смерть меня пугает. Когда её тень медленно, не торопясь, вторгается на территорию жизни. Приходишь в себя, а вокруг темно и ничего не видно. И окружающие считают тебя скорее мертвецом, чем живым человеком. Жутко. Я такое ни за что не вынесу.

— Со стороны похоже на игру. — Это и есть игра. У меня нет стремления к власти или деньгам. Нет, правда. Может, конечно, я ничтожный и своенравный, но не так, чтобы очень. Как говорится, я — сама беспристрастность и бескорыстие. При этом, человек любопытный. И хочу попробовать на зуб этот бескрайний и жестокий мир. — И у тебя нет идеалов? — Куда там? — воскликнул он. — Они и по жизни-то не нужны. Ведь требуются не идеалы, а норма действий.

— Интересно, что это такое — «вторая ступень экзамена на высший разряд в МИД»? Наверное, все такие же умные, как и ты? — Ерунда. Почти все — болваны. А если не болваны, то дегенераты. Девяносто пять процентов стремящихся стать чиновниками — отребье. Я не вру. Они читать-то толком не умеют.

Я постоянно читал книги, и общежитские считали, что я собираюсь стать писателем. А я не собирался становиться писателем. Я вообще не собирался становиться никем.

Соберусь что-нибудь сказать, а в голове какие-то неуместные слова всплывают. Или совершенно наоборот. Собираюсь поправить себя, начинаю ещё больше волноваться и говорю что-то лишнее. Оп — и уже не помню, чего хотела в самом начале. Такое ощущение, что моё тело разделено на две половины, которые играют между собой в догонялки. А в центре стоит очень толстый столб, и они вокруг него бегают. И все правильные слова — в руках ещё одной меня, но здешняя «я» ни за что не могу догнать себя ту.

Горевать — не значит непременно приближаться к истине.

В быту разница между правыми и левыми, лицемерием и злорадством не так уж и велика.

Стоит человеку ботинки почистить, как он тебя шнурки заставит завязывать.

Смерть, совершившую неспешное плавание по волнам, однажды выбрасывало на берег у тихого городка, словно утерянную кем-то вещь, заблудившуюся во времени.

Суть человеческой натуры — в сложности и многообразии.

Я лежу на гостиничной кровати, и время... совсем как взятый напрокат костюм... я никак не могу к нему приспособиться. Тупой топор раз за разом ударяет по канату, что у меня под ногами. Стоит ему оборваться, и обратного пути уже не будет. И от этого становится тревожно.